Чтение онлайн

Еще один раз попробовать дойти до конца.

Глашенька, успокаивая и уговаривая себя, себя, только себя, Глашенька, я люблю тебя, я хочу тебя, я...

Не получается.

– Глашенька...

Mais que faire,- думал Cаша.
– Que faire? Moi, je ne puis pas s'opposer tout * fait. C'est d'absurde, mais j'aime cette paysanne...

Глаша тихо запищала.

Саша почувствовал, как его обуревает тоска.

"Пошла бы ты, - подумал Александр Ильич.
– Пошла бы ты куда подальше."

Морда красная. А тело - тело, которое казалось прежде божественным, тело - убогое, непропорциональное, грубое бабское тело. Некрасивое.

Юбки на полу, штанишки какие-то, еще причиндалы разные....

Господи, как нехорошо с вами, с женщинами, - подумал Александр Ильич. И кайфу-то - на три минуты, а предыстория - ну, просто Шекспир.

"Люблю я Вас, Александр Ильич, - тихо сказала Глаша, умудрившись окнуть по-своему, по-волжски - "Лублу".

"Какая же ты дура, - подумал Саша.
– Провинциальная дура и все...."

– Лублу я вас, Александр.... Только маменьке вашей не говорите..

"Лублу"... Цаца, тоже мне...".

– Не скажу, - кивнул Александр.
– Не скажу. Честное дворянское.

Наплевать. Подумаешь, девчонка.

Саша не на шутку разозлился на эту дуру. Есть девочки новгородские просто понтовые. Есть девочки рязанские - с прозрачными глазами, с глазами, серыми, как весенний лед. А есть волжские. Очень красивые девочки. Глаша не волжская. И не рязанская. Откуда ее маменька вытащила - одной ей известно.

Что же я - такой кобель, который даже дуру деревенскую, толстокожую, грязную, дуру, которая и по-русски-то плохо говорит, эту шепелявую козу сумел раком поставить, да так, что кряхтела она на все имение? Даже Вовка проснулся. В окошко подглядывал.

Что же я - просто кобель? Я же люблю ее, по-настоящему люблю! Глаша... Будь моей женой!. Нет, нет, подожди, я сейчас кончу... Глаша, я люблю тебя... Еще, еще... Ой, ой, ой... Еще... Глаша, люблю... Всегда, всегда буду с тобой... Ой!

Панталоны, откуда у не эти панталоны? Сперла, что ли у кого, или купила? А на что купила-то? Деньги экономила и на панталоны их...

– Ой, ой, ой...

– Не волнуйся, маленький, я тебя всему научу, всему...

"Чему меня эта дура может научить? Чему?...".

– Ой, ой, а-а-а-а....

– Не бойся, родной...

"Какой я тебе родной, дура.... Какой я тебе...".

– А-А-А,- закричал Саша.
– А-А--А -АААА!

– А так теперь?

Потом залита вся постель. Они купаются в поту. Они плавают в поту смешанном - Глашин пот и Сашин пот. Глаша выныривает и переворачивается на живот.

– А так теперь, барин?...

– Какой я тебе барин?... Я люблю тебя, дура. Я для тебя все сделаю. Все, как ты хочешь. Все... А-а-а...

– Маленький мой... Хороший мой.... Давай, давай, давай...

Саша отвалился на бок.

– Пойдемте на берег, барин, - сказала Глаша. А то Илья Александрович со службы скоро воротятся, как бы худо не было.

– Слушай, а где машинка моя?

– Какая машинка, - не понял Саша.

– Да вот она, вот....

Глаша непонятно откуда извлекла машинку для скручивания "джойнов". Табак и целлофановый пакетик возникли в ее руках, будто ниоткуда.

– Что это?
– спросил Саша.

– Это-то, - ответила раскрасневшаяся горничная.
– Это тебе только на пользу пойдет.
– Покурим, барин.

Что за табачок-то у нее, интересный какой табачок.

Пухлые пальчики высыпали табачок на бумажку. Р-раз! В пальцах горничной материализовалась сигатерка.

Саша щелкнул своей "Зиппой". Втянул сладкий дым и зажмурился.

– Дай, сказала Глаша. И взяла у него сигаретку.

– Странный у тебя табачок, - сказал Саша.

– Таджикский, - Глаша запрокинула голову и смотрела в небо.

Ох, как хорошо-то мне... Ох, как весело..."

– Я лублу тебя, Глаша, - давясь смехом сказал Саша.
– Я лублу табы....

– Я знаю, барин.

Глаша затянулась косячком. Протянула его Саше.

– Пяточку сделай, барин.

– Что?

Александр Ильич Ульянов посмотрел на любимую. Любимая - с крупным лицом, крупная в руках и, видимо, решительная в действиях, крутила в пальцах чинарик.- Барин, еще затяжечку?

Облака над Волгой неслись со скоростью курьерского поезда. Папоротник. Откуда здесь папоротник-то взялся? И, ведь, как отчетливо виден? До малейших деталей.

Детали. Это ли не главное? Почему он, Саша, раньше не обращал внимание на эти самые детали? Мир состоит из деталей, детали - это самое главное, детали - это характер человека, это цвет панталон твоей девушки, это запах, несущийся из трактира, в котором тебе нужно купить свежий - не от Мюллера, как папа говорил - хлеб

Детали - это скрип сапог Юрьича, сумрачного мужика, который приходит раз в месяц проверять и чинить замки на воротах, это писк народившейся мыши в амбаре - этот писк слышен всем, всей семье, слышат его и маменька, и папенька, и Володя слышит, только виду не подает - а то - малы еще, чтобы указывать и советы давать - потом только, дня через два папенька, Илья Александрович скажет - Да подите, кто-нибудь уж, наконец, разберитесь там...

Мир становится совсем другим, когда обращаешь внимание на детали. Вот жужелица бежит. И сколь значимым оказывается ее бег. Черное блестящее тельце с красноватым отливом. Продукт эволюции. Хищник. Решительный и беспощадный.

Хищник в своем масштабе. Победитель. Саша все крутил и крутил в голове эту фразу, он хотел придать ей чеканность, чтобы эта чеканность Глашу проняла. "Выкованный из чистой стали с головы до пят". Так любил говорить о себе купец Венедикт Ерофеев. В Симбирске все об этом знали.

Голова у жужелицы маленькая, а челюсти мощные. А если ее ухватить пальцами, то жужелица будет сопротивляться, пытаться вырваться, укусить, и запах.

Отец часто говорил про особенный запах "Тонки-250". И Григорьев говорил. Бывало, сидят за столом, водку пьют про эту, их "Тонку-250" рассуждают. И про какой-то кипящий гидразин.

– Жужелица пахнет как "Тонка-250", - сказал Саша Глаше ни с того, ни с сего.

– Эк вас, барин, растащило.

Голос Глаши, словно пропущенный через SPX-90 с хорошей реверберацией.