Чтение онлайн

– В том-то и дело, Леша... В том-то и дело, что я, как бы это сказать... Подсознательно был уверен, что ни хера не будет. Что никто искать не будет - кто троллейбус украл, кому он нужен... Потому что он уже давно украден. Но когда я это сделал, когда я увидел своими глазами - я охуел просто. Походил там директор транспортного цеха, поковырял пальцем в носу. Вздохнул тяжело и отвалил к себе в кабинет. И ничего. Ни-че-го! Врубись!

– Да я уже давно врубился. Не фиг тут делать, в этой России.

– Да?

– Да. Потому что синдром ЗРД меня достал.

– Что тебя достало?

– Синдром ЗРД. Загадочной Русской Души.

– Ха... И что же ты хочешь сказать?

– А ты не понимаешь? Синдром Загадочной Русской Души - это значит, что ее, Души, носитель может с невинными глазами украсть, украсть все, что угодно. Вот, кстати, эта народная мудрость, все эти поговорочки, присказки это же мрак полнейший. Берет, мол, все, что плохо лежит. Ничего подбного! У меня в доме все очень хорошо лежит. Все на своих местах лежит. Позавчера гости были - у меня пластинка Боуви "Station to Station" очень хорошо лежала на колонке. Замечательно лежала, можно сказать! И что же? Сперли!

Полянский быстро выпил полстакана портвейна.

– Берут, скоты, только то, что хорошо лежит. Плохо что лежит? Человек в приступе белой горячки. Так кому он, нужен, спрашивается? Никому. Никто его не берет. Даже "Скорая". Если не замаксаешь.

– Ну, уж, ладно, "Скорая"-то увозит...

– Ага. Прямиком в дурку.

– А куда еще?

Полянский пожевал губами.

– Ну, допустим. Пример неудачный. "Скорая", положим, увозит. Но, кроме "Скорой" - кому нужен человек в белой горячке? Который "плохо лежит"? Никому. А, вот, если хорошо что лежит, не важно - вещь ли, человек ли - к примеру, хорошо упакованный мужчина... Который не в белой горячке, а, наоборот, в белых "Жигулях". Обязательно притырят. Любая баба - за член возьмет и уведет. Обязательно! И вот это вечное ихнее "плохо"!

Дюк протянул руку над столом и сшиб открытую бутылку вина. Бутылка, оставляя на столешнице вонючий сладкий след тяжело покатилась и упала на пол, однако, не разбилась, а, глухо булькнув, продолжила движение в сторону отсека "для спанья". Урча и издавая звуки уже чем-то напоминающие человеческую речь к бутылке бросился кот.

– Пусть его, - Полянский остановил Огурца, занесшего, было, ногу для удара.
– Пусть покуражится, сука. Тоже ведь, тварь божья... Портвешку свеженького полакать - это же милое дело... Так вот. О чем, бишь, я?

– О том, что все плохо.

– Не-е. Все хорошо. Это у них, у ЗРД-шников все плохо. Спроси американца - "Как дела"? Он тебе скажет - "I'm fine". А наш? Начнет сразу на жизнь жаловаться - то не так, это не так, да и, под конец, обязательно ввернет, что денег нет. На всякий случай. Чтобы, упаси Господь, в долг не попросили дать.

Полянский смахнул рукой, как смахивают вредное насекомое, кота, который мягко вспрыгнул на стол и, пошатываясь, задевая тощим телом за тарелки, роняя вилки и ножи, направился к бутылке водки, которую только что открыл Огурцов.

– Вот обнаглел, - заметил Полянский, глядя на обиженно съежившегося кота, который не зашипел, не мяукнул даже, а просто скорбно свернулся клубком в безопасном отдалении и уставился на хозяина взглядом, исполненным немой мольбы.

– В общем, не люблю я все это, - закончил Дюк, отвернувшись от кота и протягивая руку к бутылке.
– Не люблю. А ты не печалься, Огурец. У тебя это первый опыт, ну, я имею в виду, в глобальном масштабе - первый?

– Первый, - соврал Огурцов. Не рассказывать же Полянскому о приписках и заигрывании с партийным руководством. Не поймет старший товарищ. Вернее, неправильно поймет. А, может быть, как раз - правильно. И пошлет к чертовой матери. Не любит Дюк этого, терпеть не может.

– Первый, - повторил Огурец для пущей убедительности.

– Вот и славно. Стыдно тебе?

Полянский смачно откусил от куска хлеба, обильно намазанного икрой.

"Всю икру сожрал, проглот", - подумал Огурец и ответил:

– Стыдно.

Полянский проглотил остатки бутерброда и, взяв последний кусок сочащейся соком буженины, удовлетворенно кивнул:

– Это хорошо, что стыдно. Больше так не делай.

– Не буду, - ответил Огурец печально глядя на двигающиеся челюсти хозяина гостеприимного дома.

– Наливай тогда.

В дверь постучали. Дюк быстро накрыл небольшую кучку марихуаны, лежащую на столе конвертом от пластинки Битлз "Help".

– Кого еще черт несет?
– пробормотал он, опасливо поглядев на Огурцова. Тот пожал плечами.

– Можно к вам, Леша?
– девичий голос за дверью был робок и не знаком Огурцову. Зато Полянский изменился в лице, заблестел глазами, быстро провел рукой по волосам, и проскрипел похотливо:

– Можно.

Колыхнулась портьера и в комнате, как показалось Огурцову, погас свет. Потом, через долю секунды, он включился снова. Между чучелом медведя последним приобретением Дюка и манекеном, одетым в пионерскую форму - синие шортики, белая рубашечка, красный галстук под пластмассовым подбородком стояла она.

– Заходи, Машунчик, не стесняйся, - таким же скрипучим, незнакомым Огурцову голосом продолжал Дюк.
– присаживайся.

– Здравствуй, Алеша, - чудо, появившееся в комнате кивнуло хозяину. Потом чудо посмотрело на Огурцова, улыбнулось и сказало:

– Меня зовут Маша.

***

Дура деревенская.

Поручик Огурцов вытер пот со лба. Пустое. Можно и не вытирать. Все равно - через секунду снова потечет.

Дура. Да ладно - она. Ладно. Она же ни черта не понимает. Я-то, я-то я - скотина первейшая.

Осень. Осень на Кавказе - отвратительно теплая, долгая осень. Утром в долинах, в ущельях - туман. Удивительно холодный - казалось бы, молоком парным, теплым, вкусным должен на губах пенится. Ан - нет. Вкусом кизяка рот связывает, сыром этим их, адыгейским рот забивает.

Сыр. Французские сыры - со слезой. Петербург. Что бы я отдал сейчас за кусочек французского сыра? Все. Точно - все. Чтобы я отдал сейчас за то, чтобы нырнуть (с кусочком, маленьким, на один зуб) французского сыра во рту в шум гостиной Шереметьевых, за то, чтобы услышать, как настраиваются инструменты оркестра на балконе, нырнуть в запах - услышу ли я когда-нибудь еще этот запах - запах мастики, запах духов, запах настоящей жизни?

Здесь все не настоящее. Или - настоящее, только другое. Нам здесь делать нечего. Мы будем стрелять по лесам еще сто лет и ничего не изменится. "Зеленка" пройдет, наступит зима, эти, в которых мы стреляем, уйдут в горы. А потом все вернется на круги своя. Снова "зеленка", снова пули снайперов.

Из чего только они не стреляют! "Стингеры", "Мухи". И - ветхозаветный "Борхардт". От таких пистолетов на Западе любой коллекционер обкончается. А этим - им плевать на коллекционеров. И на Запад. Стреляет - и ладно.