Чтение онлайн

Таким образом, правильные отношения между религией и наукой должны строиться на четком разграничении их компетенций и полномочий. Недопустимо расширение границ религиозного познания в специальную область научных исследований и наоборот. При этом дополняющее друг друга взаимодействие религии и науки является необходимым условием полноценного духовного развития человека. Наука, взятая отдельно, не в силах указать никаких нравственных целей для человека и не может предписывать никаких нравственных норм. По словам о. Сергия Булгакова, в науке «узнавание “тайн” и “секретов” природы, по сути, является осуществлением хозяйственного подхода» [31] . Например, наука может подтвердить, что в случае, если у человека в холодное время не будет одежды, он замерзнет. Но не в компетенции науки говорить, должен ли я помочь замерзающему и отдать ему свою одежду, или я должен забрать у ближнего его одежду, когда замерзаю сам. Поэтому, «только религия может указать идеалы, к которым должно стремиться, она намечает цели, которые нужно осуществлять» [32] . Но, с другой стороны, для практического осуществления религиозно-нравственных идеалов необходимы и данные науки, которая дает для этого средства, напр. «религия говорит: люби ближнего, т. е. помогай ему, но чтобы помогать ближнему, нужно уметь что-нибудь делать. Чтобы помогать в болезнях, нужно уметь лечить» [33] .

Итак, гармоничное сочетание религии и науки в жизни и деятельности каждого человека определяется следующим положением: религия дает мировоззренческие идеалы и практические нормы их осуществления, наука отыскивает наиболее эффективные средства к осуществлению этих норм. Следует сказать, что подобная гармония между религией и наукой действительно существует, и подтверждением этому может служить тот факт, что многие величайшие ученые, истинные творцы в области научного знания, до конца жизни оставались верующими людьми, например: Паскаль, Дарвин [34] , Ньютон и многие другие.

Существующий же конфликт между религией и наукой носит мнимый характер и на самом деле представляет собой противостояние между двумя видами мировоззрений – религиозным и антирелигиозным, при этом последнее в силу своей скудости и бессодержательности пытается представить себя как мировоззрение научное. Но научного мировоззрения не существует вовсе. Понятие о «научной картине мира» является понятием условным, т. к. если мировоззрение – это совокупность представлений о принципах сущего, то должна быть и наука, которая бы учила о таких принципах. «Но нет науки обо всем, а существуют только науки об отдельных циклах явлений, и ни к какому единству науки не приведены, когда их синтезируют философы, то это совершается во имя вовсе не научных, а метафизических принципов… Наука как действительно наука никогда не занимается решением вопросов о принципах сущего, наука изучает лишь сосуществование и последовательность явлений и ее идеал – выразить связь явлений алгебраическими уравнениями» [35] . И ни один человек не в силах овладеть данными, предлагаемыми эмпирическими науками, хотя это принципиально должно стать необходимым условием для формирования научного мировоззрения. Поэтому говорить необходимо о существовании религиозного и нерелигиозного мировоззрения. Но это вопросы веры, потому что ни доказать, ни опровергнуть с точки зрения науки истины бытия Божия и бессмертия души нельзя. «Атеист тоже всего лишь верует, а не знает, но только его вера имеет отрицательных характер, сравнительно с верой тех, кто верует в Бога, он верует в небытие Бога» [36] . Антирелигиозное мировоззрение, по сути, паразитирует на религиозном, отрицая его. Ведь если устранить понятие о бытии Бога, чего требует атеизм, то никакого положительного содержания не остается. И понятными становятся слова Ф.М. Достоевского в «Идиоте», когда он говорит, что атеистическое мировоззрение предлагает веру «в ноль».

Как это ни парадоксально складывается, атеизму для его отрицания существования Бога необходимо, чтобы Бог существовал. При этом неверие остается на уровне слепой наивной веры в небытие и не является позицией разума. Это позиция воли, т. е. нежелания верить в Бога, позиция, которая соответствует самообольщенному состоянию всецелого обладания своим бытием. Иллюзорность жизни человека состоит в том, что, какие бы он ни обрел знания, как бы комфортно ни устроил свое пребывание в этом мире, подчиняя себе окружающую реальность, смерть остается неподвластной ему. Как бы он ни хотел не умирать, это все равно происходит и остается проблемой жизни, решить которую можно только религиозно, сформировав полноценное религиозное мировоззрение.

Вопрос возможности определения и утверждения объективных начал нравственности, т. е. обязательных и необходимых для всех принципов и норм поведения, отнюдь не является вопросом отвлеченного теоретизирования или, тем более, праздного любопытства. В последнее время как на Западе, так и в России приходится наблюдать значительное понижение нравственного уровня большинства людей, несмотря на выдающиеся успехи в области науки, промышленности и техники. То, что еще недавно казалось немыслимым в практической жизни людей, сейчас не только является вполне допустимым, но и в некоторых западноевропейских странах становится нормами права, законодательно закрепленными устоями жизни (напр., закон об однополых браках). И вместе с этим можно обнаружить, что за последние несколько столетий «человечество все свои умственные силы, весь огромный капитал всего знания и всю свою энергию страстно сосредоточило на изыскании новых начал, новых основ для философии, нравственности, эстетики, взамен обветшавших, подвергнутых сомнению и отринутых старых» [37] .

В жизни европейских народов произошел коренной переворот в определении устоев жизни. Христианская вера перестала быть началом господствующим и была сведена на степень частного мнения, зависимого от субъективного расположения и признания отдельных лиц. Устроение жизни у прежде христианских народов перестало происходить на началах религиозной веры. Вместо этого жизнь было предложено построить на иных началах, не религиозных, – началах опытного научного знания. Основанием жизни стала рассудительная предприимчивость и предусмотрительность, тщательное соображение средств и целей, опирающееся на точное знание. Но в нравственном отношении научное миросозерцание, не способное охватить всей полноты жизни человека, оказалось несостоятельным. Поверхностный материализм, неверие и атеизм в своем применении к жизни способны вызвать, главным образом, анархическое настроение умов и деморализацию духа. Секуляризм и атеистический гуманизм, ставшие неким духом нашего времени, сформировавшие у современного человека некий наследственный предрассудок в отношении истинности религии и ценностей, ею утверждаемых, в практическом отношении оказались способными предложить лишь мораль эвдемонизма и утилитаризма. Стремление к удовольствию и извлечению личной пользы для своего бытия – вот критерий поведения преобладающей части современного общества. «Произошла и происходит тенденциозная замена начал христианской веры началами чисто натуралистического практицизма: свобода духа, о которой учит христианство, заменяется эгоизмом, индивидуализмом, под громким названием свободы личности… Любовь христианская заменяется так называемым альтруизмом, т. е. естественной склонностью, симпатией, родовым влечением человека к человеку, – свойство столь же натуральное, как эгоизм» [38] . Вера во всесилие человеческого разума, который сам для себя является критерием истины, идолопоклонство перед естественными науками, когда человек «с необыкновенной легкостью, – по словам о. Сергия Булгакова, – в самый ранний период развития ума, в отроческий или юношеский возраст принимает догматику атеизма, усвояя ей предикат научности, которая по сути есть вера в рационализм, в неверие» [39] , приводит к тому, что для многих совсем утрачивается смысл многих важных понятий, таких как истина, правда, совесть, честь и подобные. Важнее их считаются, соответственно, факты, успех, формирование хорошего мнения о себе в общественной среде, т. е., в целом, узкий практицизм как стремление из всего извлечь материальную пользу. Полная индифферентность к вопросам этики и религии стала составлять обычное явление, «всецелая забота о материальном благополучии, о благах своего бренного тела, с одной стороны, и скептицизм, не желающий приобрести известные знания и проникнуться истинами религии, с другой, вместе заставляют человека мириться с требованиями своей совести и не отвечать на запросы своей души» [40] . Именно религиозная пустота, безбожие или признание за истину всевозможных суррогатов религии, является, на наш взгляд, первоосновой духовного кризиса современного общества, который в конечном итоге неизбежно приведет к бедствиям и социальным потрясениям.

Не подлежит сомнению, что поведение человека напрямую зависит от его мировоззрения, которое есть совокупность ответов на все те важные вопросы, что ставит перед собой человек в течение своей жизни. «Нравственное мировоззрение человека стоит в тесной зависимости от его умозрительных верований, его взглядов на сущность, причину и назначение мира и человека, то или иное миропонимание служит фундаментом, на котором строятся нравственные понятия и идеалы» [41] . И самым существенным в формировании мировоззрения человека является его отношение к идее Бога, идее сверхчувственного бытия. Фактически можно говорить о формировании двух несводимых и противоположных друг другу мировоззрений: религиозного, пытающегося сблизить человеческую жизнь с Абсолютным началом, и атеистического, стремящегося увековечить и абсолютизировать начало человеческое. При этом «религиозность несовместима с признанием абсолютного значения за земными, человеческими интересами, с утилитарным поклонением внешним жизненным благам… поэтому неизбежно столкновение между религией служения земным нуждам и религией служения идеальным ценностям» [42] . Неслучайно С.Л. Франк говорит об атеистическом мировоззрении как о вере. Еще два столетия назад в России атеизм стал признаком хорошего тона для желающих стать частью гуманистической прогрессивной интеллигенции. «Образованность» и «просвещенность» стали синонимами и религиозного безразличия, и отрицания традиционных устоев. «Атеизм в России не есть сознательное отрицание, – пишет о. Сергий Булгаков, – он часто берется на веру на основе некритических, непроверенных, догматических в своей форме утверждениях, а именно, что наука компетентна окончательно разрешить вопросы религии. Религия заменяется верой в науку, прогресс и еще в отроческом возрасте загипнотизированной всеобщим единодушием в этом вопросе» [43] . Происходит это все потому, что в натуре большинства людей есть странное свойство отрицать все без исключения, что непонятно для их разума, и в то же время отказываться от проверки отрицаемой истины.

Но какие же модели этического поведения могут быть предложены в рамках атеистическо-материалистического мировоззрения? Возможно ли на поприще общего отрицания религии и положительной, т. е. доходящей до положительных выводов касательно идей Бога и нравственного порядка мира, метафизики осуществить возвышенную цель этики – противоборство безнравственным проявлениям хаоса и беспорядка?

Когда отрицается бытие сверхчувственное, когда жизнь человека и вся реальность исчерпываются настоящим существованием, то единственной жизненной установкой для человека становится та, согласно которой он главным для себя определяет стремление к удовольствию и извлечению пользы.

При серьезном рассмотрении данной модели поведения можно убедиться, что гедонистические и утилитарные установки не могут выступать в качестве необходимых принципов нравственной жизни. Еще в древности Сократ задавался вопросом, «чем отличается от неразумного животного человек неумеренный, который ищет одних удовольствий и не заботится о приобретении высшего блага?» [44] Полемизируя с Антифоном, он говорит: «Кажется, ты считаешь благом удовольствие и роскошь, а я думаю, что божество по своей природе ни в чем не нуждается, и что тот, кто имеет меньше потребностей, приближается к божественной природе, а так как природа божественная совершенна, то и приближающийся к божественной природе приближается к совершенству» [45] .

Другой известный мыслитель древности, Сенека, полемизируя с эпикурейцами, утверждал, что чувственные удовольствия как цель человеческой жизни неприемлемы для человека, т. к. он есть существо духовное: «Чувственное удовольствие может быть благом разве что для неразумных животных, т. к. оно мимолетно, скоропреходяще и само в себе имеет конец, а истинная добродетель должна быть бессмертна и никогда не может погибнуть» [46] .

Следует также отметить, что стремление к удовольствию не может быть реализуемо как условие достижения счастья по следующим причинам: во-первых, как бы человек не стремился к наслаждениям, удовольствия всегда остаются неизмеримо меньшими в отношении к страданиям, поскольку внешняя реальность остается неподвластной человеку. Во-вторых, наслаждения по интенсивности и продолжительности имеют предел, а страдания могут длиться бесконечно долго (напр., удовлетворение от приема пищи наступает в течение нескольких минут, и если попытаться продлить данное наслаждение, то это неминуемо приведет к страданию, связанному с перееданием, а голод человек может испытывать бесконечно долго и доходить при этом до самых страшных пределов (напр., людоедство)). В-третьих, удовольствие по своей свежести зависит от самого действия, а не от рефлексии и оценки его по сравнению с тем, что ожидалось: «Удовольствие только тогда удовольствие, когда возникает неожиданно и в своей непосредственности сосредотачивает наше внимание именно как на удовольствии. Когда же удовольствие намечено как цель, то по достижении его тотчас начинается суждение ума: насколько оно хорошо, а стоило ли оно таких хлопот к достижению; так или иначе интенсивность удовольствия понижается» [47] .

Кроме того, серьезной проблемой эвдемонизма и утилитаризма является необходимость преодоления эгоизма как источника нравственной деятельности. Если человек будет смотреть на земные блага как на единственную цель своей жизни, то он неминуемо превращается в черствого эгоиста. «И самый сильный враг человека – его собственный эгоизм, заставляющий каждого смотреть на себя как на существо, которому обязаны все другие. Но если человеческая деятельность будет определяться только по эгоистическим мотивам, то никакое общественное благосостояние не будет достижимо и общественная жизнь станет немыслима» [48] . Если у человека нет никаких высоких идеалов жизни, то его не радует и не печалит ни счастье и ни горе ближнего. Другой человек для него лишь орудие для осуществления своих личных целей, которые настолько же призрачны и неудовлетворительны, насколько изменяема и преходяща материя в ее видах. Как бы ни утверждался человек в достижении материального, все равно удержать этого навсегда он не сможет.