Чтение онлайн

мнениям и заключениям о якобы «легкости» спасения. «Да в чем ваше спасение, — говорят, — поклоны-то бить да голодом себя морить невелико дело». Но если бы они и это невеликое попробовали не день, не два, не месяц, а в продолжение нескольких лет, то опали бы в теле и — поневоле «одухотворились» бы... Или говорят еще: «В чем дело святых-то было? В огороде покопается, корзинки поплетет немножко, помолится — мы в миру больше делаем... Как ломаем себя! Кровью, вместо пота, истекаем...» И опять отвечу, что если бы они вместо рук и ног «поломали» голову и волю свою в противоположном своему характеру направлении, и хотя бы не целую уже жизнь, а день или два только, тогда бы не сказали, что их труд велик. А что касается самого телесного труда, то если он не ради Господа совершается — принесет душе не пользу, а только вред (Мф. 12, 30). Это печально и плача достойно — после великих трудов пожать ветер, но это так. То, как в будущем веке нас могут лишить награды за понесенные здесь великие труды, мы видим на примере распутного сына, когда тот после смерти родителей пускает по ветру скопленное их великими заботами и потами богатство. Подобная угроза заставляла еще древнего мудреца с грустью задумываться над своим положением и с горечью говорить: «...и это — суета!» (Еккл. 2, 17-19).

Итак, нечего обращать внимание на пустословие мирских людей, хотя бы и знаменитых, ибо они ничего не понимают. Святые великое дело совершают, и если мы хотим достигнуть их состояния или хотя бы только подражать им в свою меру, то должны шествовать тем же путем. А путь этот состоит не во внешнем творении добрых дел, чтобы их было как можно больше, нет, а чтобы они были

24

как можно ближе к Божественной мысли и воле о них . Нужно «торговать» добродетелями, и какая в данное время на житейском рынке («на торжище» — ev

25

ТП ауора: Мф. 20, 3) идет, ту и пускать в дело . А иначе — значит только кулаками «по воздуху бить»26, чего так старательно избегал апостол (1 Кор. 9, 26). Нет, надо так, чтобы попадать по лицу противника, то есть диавола. А то измучаемся, измотаемся, великий подвиг понесем, а в конце жизни, при смерти, увидим или нам покажут, что мы били впустую. Еще раз повторяю, не в том спасение и приобретение святости заключается, чтобы наворочать, как камней каких грузных,

– 259-

добродетелей, а чтобы «изящно» (в духовном, божественном, а не мирском смысле) их совершить. В этом-то целая наука и заключается. К сожалению, этого не понимают часто прославленные философы и, по своему невежеству, хвалятся перед всеми тем, чего надо бы, собственно, стыдиться.

Вот хороший пример. Рассказывают в Оптиной пустыни о Льве Толстом следующее:

«Пришел он в Оптину, кажется, в конце 70-х годов, пешком, в крестьянской одежде, в лаптях и с котомкой за плечами. Скоро, впрочем, открылось его графское достоинство. Пришел он купить что-то в монастырскую лавку и начал при всех раскрывать свое, туго набитое деньгами, портмоне, и потому вскоре узнали, кто он таков. Как по виду крестьянин, он приютился в простонародной гостинице. Одного бедного дьячка спросил старец Амвросий, где остановился. "Да там, — отвечал тот, — с графом в простонародной". Этот, представлявший из себя какого-то особенного человека, лично был у старца и сказал ему, указав на свою одежду, как он живет. "Да что ж из этого?" — воскликнул старец, с улыбкою поглядывая на него. Неизвестен подлинный ответ старца графу, но смысл его таков: одна внешность без внутреннего содержания, что тело без души. Все труды и подвиги телесные и даже самоумерщвления, если они не направлены к исполнению заповедей евангельских, к приобретению добродетелей и в особенности смирения, не только не приносят пользы душе человека, но

27

наоборот, приносят ей величайший вред — совершенно ее погубляют .

Так объюродевшую мирскую мудрость приходится учить уму-разуму тем самым монахам, на которых она нападает как на тунеядцев и ничего не понимающих в жизни.

То, что Л. Толстой в конце жизни старался представить себя кем-то особенным, — собственно, обыкновенная история. Он в этом делании не ушел дальше своих предшественников — бунтовщика Февды и обманщика Симона

Волхва, каждый из которых тоже в свое время удивлял людей, глаголя некоего быти себе велика (Деян. 5, 36; 8, 9). История показывает, что и духовный конец их одинаков.

Если мы обратимся к истории светской, то во множестве найдем подобные примеры, в которых мир находит нечто поразительное, но они, в сущности, являют только все

– 260-

свойства красивого мыльного пузыря. Ниже я приведу примеры того, до чего может довести человека в этом отношении демон тщеславия, а сейчас скажу, что все святые отцы и учители Церкви — Климент Александрийский, Иоанн Златоуст, Василий Великий, Григорий Богослов, даже пустынники и затворники, Нил Синайский, Исаак Сирин и другие, — все в один голос предостерегали своих духовных чад от увлечения внешним блеском философов и мудрецов мира сего, после которого, как и вслед за вспышкой магния, ничего не остается, кроме одного чада.

Они так определяли суть подвижнического «жития» этих «великих людей»:

«Иные из них [т. е. философов и ученых] вовсе нерадят о деятельной жизни, занимаются же, как думают, любомудрием умозрительным, вдаются в исследования трудные, толкуют о том, чего и доказать нельзя, хвалятся, что знают величину неба, меру солнца и действенность звезд. А иные покушались иногда и богословствовать, хотя в этом и истина неисследима и догадка опасна, жили же бесчестнее во грязи валяющихся свиней.

Если же некоторые вели и деятельную жизнь, то стали хуже первых, подъяв труды для славы и похвалы. Ибо не из-за чего иного, как из желания показать себя и из славолюбия, предначинали многое эти жалкие, дешевую и ничтожную награду приняв за таковое злострадание; потому что всегда молчать, питаться травой, прикрывать тело худыми рубищами и жить, заключившись в бочке (намек

на Диогена. — Еп. Варнава), не ожидая за это никакого воздаяния по смерти,

28

хуже всякого безумия» .

Видишь, как святые смотрели на дело. Если человек при занятиях философией, метафизикой, астрономией и даже богословием не ведет деятельную жизнь, то есть не воздерживает свои чрево и подчревность, на мягком спит, в мягкое одевается, мошну свою не для милостыни раскрывает, а только при людях, чтобы показать, сколько в ней денег, одним словом, живет хуже свиньи, то вся его наука и знания ничего не стоят и только еще большее осуждение принесут. А если несет человек подвиги, но не ради Христа, а надмеваясь дутой славой, то, как принимающий на себя вдвое больше мучений (и от науки, которая тоже требует своего труда, и от утеснения тела, и делающий это без надежды на бессмертие), выглядит глупее всякого сумасшед-

– 261-

шего. Последний потому может рогожку на тонкое барское белье надеть, что соображения не имеет; а делать это, считая себя в полной памяти и великом разуме, — трудно подыскать и название для определения такого поступка.

Ведь если я по необходимости, чтобы смирить свою плоть, и умерщвляю ее (шюлш^ю — неточный перевод от unroniov, «часть лица под глазами»; отсюда значит кому-нибудь так лицо избить, чтобы под глазами синяки были,

иначе: «фонарей наставить». Следовательно, мысль апостола, 1 Кор. 9, 27, не та, что он умерщвлял плоть, то есть самоубийством занимался, а только та, что он ее так приструнил и расправился с ней — как некоторые мужья с непослушными женами в деревне, — что она у него после этого «как шелковая» была. Отсюда надо выводить и христианское понятие об аскетизме, о подвигах и прочем, которые суть не презрение, не умерщвление в прямом смысле, не самоубийство, как во всем этом хотят обвинить монахов невежественные плотолюбцы из мирян, ссылаясь на не понятое ими учение христианское, а только посильное, «до синяков», усмирение не в меру разыгравшейся, и разбаловавшейся, и переставшей слушаться разума плоти)... Итак, если я ее и умучиваю, томлю, то в надежде, что придет время, когда этой необходимости уже не будет. А если не верить в загробную жизнь, да и тут покоя не знать, не есть ли это, действительно, как говорит Нил Синайский, хуже всякого безумия? Да и для чего тогда графу лапти надевать, ведь не для возбуждения же чувства изящного? И не для того, конечно, чтобы это для него было удобнее, потому что не умеючи лаптей барину не надеть — слугу придется из деревни звать. И не для того, разумеется, чтобы в них самих какую-нибудь цель жизни высшую видеть, ибо такого сумасшествия трудно представить. И не для того, чтобы досадить за что-нибудь телу, ибо оно неразумно и без понятия. Еще менее можно предположить, чтобы этим «положение народное» хотел такой человек облегчить, приблизить к себе, показать, что он сам входит в народ, ибо это достигается другими результатами (милосердием, любовью, раздаянием своего имущества бедным и прочим), а не простой костюмировкой в босяцкое тряпье среди помещичьей гостиной и в кругу высокоименитых людей. Что же остается после всего этого признать? — Одно: желание славы и похвалы, о чем и говорит преподобный отец. Трудно освободиться от стрем-262-

ления к славе!.. Еще древние это разумели. «Etiam sapien-tibus cupido gloriae novissima exuitur — страсть к славе даже и у мудрецов совлекается последнею»,

29

— читаем у них . Чего только не делали из-за нее эти «бесстыжие», как называет св. Иоанн Златоуст светских философов. Ходили в вычурной одежде, уничтожали собственными руками свое добро, подвергались побоям и даже шли на смерть30. Да и не «мудрецы» так же поступали. Подобные вещи настолько характерны и в то же время не чужды и нашему времени (не дорожащему жизнью и шутящему с нею, как с игрушкой), что их стоит привести.