Чтение онлайн

Фихте главным образом старался установить тождество бытия и мысли, существования и сознания, объекта и субъекта. В виду такой цели он рассматривает «я», как деятельность по преимуществу.

Согласно с этим в практической части своей философии он приходит к заключению, что истинное назначение человека не мысль, но действие, которое есть осуществленная мысль. «Я свободен», говорит он. «Это откровение моего сознания. Я свободен; всё моё достоинство определяется не только моими действиями, но и свободным решением моей воли повиноваться голосу совести. Вечный мир для меня теперь светлее, и основные законы его устройства яснее раскрываются пред моим умственным взором. Моя воля, сокрытая в глубоком тайнике души моей, есть первое звено в цепи следствий, охватывающей невидимое царство духа, точно так, как в этом земном мире действие, - движение, сообщённое материи, - есть первое звено в материальной цепи причин и следствий, охватывающей этот мир. Воля есть действующая причина, живой принцип духовного мира, движение же есть принцип чувственного мира. Я стою между этих двух миров: с одной стороны - мира видимого, в котором существенно только одно действие, тогда как намерение не имеет никакого значения; с другой - мира невидимого и непостижимого, на который воздействует воля. В обоих этих мирах я - действующая сила. Божественная жизнь, как её может представить себе конечный ум, есть самообразующаяся, самопредставляющаяся воля. Взору смертных она является облечённой в бесчисленное множество чувственных форм, она проникает меня и всю неизмеримую вселенную, пробегая по моим жилам и мышцам и сообщая жизнь деревьям, цветам, траве. Мёртвая, тяжёлая масса инертной материи, наполнявшей природу, исчезла, и вместо неё течёт из своего бесконечного источника светлый, вечный поток жизни и силы».

«Вечная воля есть Творец мира и Творец конечного разума. Кто полагает, что мир создан из инертной материи, которая всегда должна оставаться безжизненной, подобно сосуду, сделанному человеческими руками, тот не знает ни мира, ни его Творца. Только воля или бесконечный разум существуют в самом себе, конечный же в нём; в нашей душе воля эта создала мир, или по крайней мере то, при посредстве чего он раскрывается пред нами. В её свете мы видим свет и всё, что он обнаруживает. Великая животворящая воля, невыразимая словом и необъемлемая никаким понятием, к тебе я возношусь мыслью, потому что только в тебе я могу разумно мыслить! В тебе, непостижимая воля, разгадка моего собственного существования и бытия мира; в тебе я нахожу решение всех вопросов и обретаю царство полной гармонии. Я закрываю пред тобою лицо и налагаю перста на свои уста». (Льюис, т.II, стр. 290, 291).

Уллих называет религию «наукой наук», он отвергает все положения, основанные только на вероятности или догадке, как, напр., предположение сознательной мировой души; он определяет истину «как отражение в человеческой душе действительности, действительного мира, с его вещами и силами, законами и событиями.

«Что находится за границами исследования, - говорит он, - то не должно входить и в религию». При этом для него религия есть «признание отношения человечества к некоторому вечному порядку, или, если угодно, к Священной Силе, которой оно должно подчиняться». «Единое, что нужно» есть устроение Царства истины, добра и прекрасного. Фундамент всего учения, следовательно, должен заключаться в соединительной точке этической и умственной части, в принципе, в силу которого строго научное познание приходит к нравственному действию. А этот принцип есть единство истины, добра и прекрасного. С истиною, вследствие этого принципа, приобретается и более полная благородная человечность, которая ведёт к высшей красоте, к чистейшей радости и блаженству. (Истор. Мат. Ланге, т.II, стр. 424, 425).

Далее философии, конечно, идти некуда, она более немыслима, ибо с достоинством и самым блестящим образом выполнила своё назначение; она ясно и точно доказала людям, что тайный и непонятный для многих смысл нашей науки доводит непременно до познания Бога, Высшей Воли, правящей вселенною. В настоящее время было бы очень жалко и недостойно, если бы мы не воспользовались поучительным выводом, даваемым нам историей философии, и не приложили бы его к нашей науке и к нашей вседневной жизни, проникнувшись той несомненно глубокой пользой, которую мог бы принести более религиозный и менее самоуверенный взгляд при изучении нашей, к сожалению сказать, вполне атеистической науки.

Чтобы окончить с четвёртым периодом, разберём более подробно весьма интересный и на первый взгляд совершенно невероятный факт: как могут дуалистические или идеалистические философские системы, открыто и определённо доказывающие, что Бог есть, что мир управляем, что дух существует самостоятельно от материи, производить на общество впечатление, подтверждающее его материалистическое мировоззрение, или порождать в обществе атеизм?

Подобных фактов в науке слишком много не только в XVII и

XVIII столетиях, но и в нашем XIX, а потому стоит несколько остановиться на нём.

Дело в том, что поборники строгой и безошибочной науки и современные позитивисты, считая сами себя психически несостоятельными, изобретают разные способы контроля в науке, не доверяя ничему, что не может быть подтверждено опытом, мерой и весом; но, к сожалению, до сих пор не изобрели ещё главного мерила - это мерило ума самого экспериментатора, мерило для определения степени логичности и глубины его суждения и, пожалуй, третье для оценки совершенства его внутренних чувств или так называемой духовной прозорливости. А пока подобных мерил нет, то всякий имеет возможность мнить себя умнее всех. Такова уже природа тщеславного человечества. Вот причина, отчего часто мелкие научные сошки и даже совсем не научные, но просто дилетанты, решаются критиковать, исправлять или дополнять великие труды гениальнейших мастеров науки, совершенно предварительно не поняв коренного смысла учения; результатом сего является совершенное искажение самого основного смысла всего труда.

К такому приёму прибегают учителя и профессора для того, чтобы более понятным образом передать эти труды учащимся; или так же точно поступает пресса, чтобы передать популярным образом читающей публике смысл какого-нибудь очень трудного и мало доступного сочинения великого автора. Не понимая его в том духе, как его понимал сам автор, они и не передают его в полном объёме, а выбирают из него только одну часть, которая им кажется более существенной или более интересной, переделывают её так, чтобы она была более понятной, вставляют свои комментарии и делают своё собственное заключение. Доверчивая публика читает эти сочинения и в простоте сердечной думает, что она читает труд и заключение самого автора, а в сущности ничего общего с оригиналом нет. Извращение выходит ещё больше, если рецензент решится писать не с подлинного труда, а с того, который уже отчасти искажён. Тогда уже совершенно ничего общего с подлинником и быть не может. Статьи эти делаются всегда очень популярны и вводят общество в крупные ошибки.

Происходит это главным образом от того, что в настоящее время наука раздроблена на научные предметы, и никто не изучает какого-либо великого учителя, например, Ньютона, но изучают физику, математику, оптику и т.д. Только в древности изучали самого философа или учёного. Ученики каждого из них всюду следовали за своим гениальным учителем, принимали его мировоззрение, его взгляды на природу вещей, его способы и приёмы изучений и исследований, и затем, после смерти учителя, учение его сохранялось без искажений и если были у него достойные преемники и продолжали в том же духе разрабатывать дальше те же теории, то свет обогащался ещё большими открытиями, которых при другом образе действий не могло бы быть.

Платон был достойный ученик Сократа. Если бы он не продолжал начатого Сократом дела и создавал бы своё, то никогда не был бы Платоном, а был бы каким-нибудь второстепенным или третьестепенным философом, или совсем затерялся бы в массе неудачников, не имевших возможности в течение одной короткой жизни прочувствовать, продумать и высказать всё, что он высказал.

Современные адепты науки изучают не учёных, не их самих, но научные предметы. Астрономы выкроили у Ньютона всё, что касается до астрономии, оптики, что нужно для их науки; то же сделали математики; одним словом, что каждому нужно, то выхвачено и выкроено из учения Ньютона и других ему подобных, а вся общая часть, дающая, собственно говоря, всё значение Ньютону, как гению, та часть, которая открывает всё мировоззрение, руководившее его всю жизнь, которая помогала ему во всех открытиях, та остаётся мало известною.

Наконец, остаётся уже совершенно неизвестным всё то, что сказано каким-нибудь великим учителем на те темы, которые не могут быть причислены ни к одной из изучаемых научных рубрик. И как бы ни были эти истины велики и премудры, они прямо бракуются, не получают места в науке и самым варварским образом изгоняются.

Никто в настоящее время не унизится до того, чтобы с начала до конца, со всеми деталями, изучить какого-либо великого учителя или нескольких, но с одним и тем же направлением, и не задастся целью продолжать в их духе начатую ими работу. Но всякий хочет создать своё, исправляет старое сообразно своего понимания и не хочет понять, как это пагубно отзывается на ходе развития науки, ибо через это он только портит великие произведения, которые, выйдя из-под его пера, может быть и становятся более популярными, тем не менее они теряют великое значение, какое они имели.

Изучая какого-либо великого учителя, необходимо непременно стать на ту исходную точку мышления, на которой стоял сам автор, обдумывая и создавая свою систему или совершая свои научные открытия. Только при этом условии можно составить себе правильное понятие о тех идеях, которые он проводит, а о тех разъяснениях явлений природы, которые он давал; ибо они ему самому стали ясны только благодаря его мировоззрению, его приёмам и той последовательности, которую он принял. Для этого необходимо изучать великих авторов в полном их объёме и в последовательном порядке и, мало того, необходимо вдумываться в основной смысл их и даже в причины, заставившие этих великих учителей думать так, а не иначе. Это очень ясно: ибо если мы допустим, что они сами стали бы на другую исходную точку мышления, то, конечно, все системы и все выводы были бы другие и никогда не достигли бы той высоты, на которую их довело именно эго мировоззрение. Тем более всё вышесказанное должно относиться до всякого суждения о них постороннего человека, имеющего меньшие познания, меньшую опытность и навык и совершенно другое мировоззрение. К подобным суждениям надо всегда относиться очень скептично, ибо они часто приводили к большим и весьма существенным ошибкам.