Чтение онлайн

Мне снилось, что я плыву над ландшафтом с голыми деревьями, понимая, что стоит апрель, и я отметил, что ветви деревьев выглядели очень естественно. Затем, все еще находясь во сне, я сделал вывод, что моя фантазия ни за что не смогла бы создать такое сложное изображение, как движение тонких веточек, мимо которых я проплывал. [85]

Тогда я взял со стола красный фужер и стукнул по нему изо всей силы кулаком, одновременно осознавая, насколько опасным это было бы в бодрствующей жизни… Я взял разбитый фужер и выбросил его в окно, чтобы выяснить, услышу ли я звон. Я ясно услышал шум… [86]

Следующие примеры из ван Эйдена показывают, что он не всегда точно вспоминает реальные события:

Я увидел, что мой брат сидит — он выглядел так же, как перед смертью в 1906-м году — и подошел к нему со словами: «Сейчас мы оба спим, ты и я». Он ответил: «Нет, я не сплю!» — и тогда я вспомнил, что он умер. [87]

Затем последовал второй период осознанности, в котором я увидел профессора ван Хоффа, известного голландского химика, которого я знал, будучи студентом. Он стоял в некоей аудитории, окруженный толпой студентов. Я подошел к нему, понимая очень хорошо, что он уже умер… но я сам казался себе моложе, чем был на самом деле. [88]

Успенский, основываясь на собственной теории сновидений, решил исследовать ассоциативные связи, приводящие к определенному сновидению. Такие ассоциации доступны для памяти так же, как в обычной жизни, а может быть, даже больше:

В «состоянии полусна» последовательность ассоциаций моего сна была вполне понятной: сначала ощущение стесненных ног, затем сигналы «болото», «трясина», «окошко», «особая мягкая грязь». Наконец страх, желание выбраться… [89]

Как я понял в «состоянии полусна», эти сны представляют собой сочетание двух мотивов, или воспоминаний. Первый мотив порожден моторной памятью, памятью направления. Сны о лестницах ничуть не отличаются от снов о длинных коридорах, о бесконечных дворах, по которым вы проходите, об улицах, аллеях, садах, парках, полях, лесах; одним словом, все это сны о дорогах, о путях. [90]

… И сейчас же черный котенок превращается в большую белую собаку. Одновременно исчезает стена напротив и открывается горный ландшафт с рекой, которая течет в отдалении, извиваясь, словно лента. «Любопытно, — говорю я себе. — Ведь ни о каком ландшафте речи не было; откуда же он взялся?» И вот во мне начинает шевелиться какое-то слабое воспоминание: где-то я видел этот ландшафт, и он каким-то образом связан с белой собакой. Но тут я чувствую, что если позволю себе углубиться в этот вопрос, то забуду самое важное, а именно: то, что я сплю и осознаю себя, т. е. нахожусь в таком состоянии, которого давно хотел достичь. Я делаю усилие, чтобы не думать о ландшафте… [91]

Припоминаю один сон, в котором по какой-то причине важную роль играла стая гусей. Кто-то спрашивает меня: «Хочешь увидеть гусенка! Ты ведь никогда не видел гусенка». Я немедленно соглашаюсь с тем, что никогда не видел гусят. В следующее мгновение мне подносят на оранжевой шелковой подушке спящего серого котенка, но очень необычного вида: в два раза длиннее и в два раза тоньше, чем обыкновенные котята. Я рассматриваю этого гусенка с большим интересом и говорю, что никогда не думал, что гусята такие необычные. [92]

Успенский не утверждает, что этот сон был осознанным. Он не всегда проводил четкое различие между обычными и осознанными сновидениями, поскольку считал, что просто наблюдает за сновидениями в своих «состояниях полусна». Однако нарушение памяти в случае с гусенком — случай, характерный именно для обычных сновидений, но не для осознанных. Общие выводы, которые можно сделать из этого, — что, по-видимому, доступность памяти в осознанном сновидении различается у разных людей и увеличивается по мере обучения осознанному сновидению. Тем не менее, общие психологические идеи и намерения вспоминаются легче всего, так же, как и общая информация о свойствах физического мира. Следующее, что приходит в голову сновидцу, — конкретные намерения, относящиеся к осознанному сновидению, и сравнительно неизменные обстоятельства его жизни. При этом наблюдается явное сопротивление воспроизведению в памяти самых недавних или очень конкретных ее деталей (они воспроизводятся неточно). Возможно, это сопротивление носит психологический характер и связано с неприятием идеи полной независимости сновидения от физического мира — идеи, являющейся, как мы увидим в следующей главе, одной из самых сильных помех логическому мышлению в осознанных снах.

Как правило, логический анализ в осознанных сновидениях делается верно. Исключение составляют взаимоотношения мира сна и мира бодрствования: здесь очевидные несоответствия часто игнорируются, что связано, по-видимому, с уже упомянутым психологическим сопротивлением. В большинстве же случаев человек не находит никаких недостатков в последовательности своих умозаключений в осознанном сне, особенно если они носят общефилософский или психологический характер. Например, маркиз де Сен-Дени после уже цитированных мыслей о состоянии активности своего мозга размышляет следующим образом:

Я даже подумал о том, что образы, приходящие ко мне в этом сне, оказывают на меня ничуть не большее воздействие, чем изображения, предстающие перед моими глазами в состоянии бодрствования. Я могу, как обычно, выбрать: поворачиваться ли мне направо или налево, направить взгляд в том или ином направлении, и т. д. Я могу тщательно исследовать определенные сцены или создавать определенные образы в соответствии с тем, хочу ли я совершать умственное усилие в результате того, что я вижу. Например: если я хочу сломать ветку одного из этих деревьев — я думаю, что ветка покажется мне сломанной. Если я не хочу, чтобы это случилось, ветка будет казаться мне целой. Каким образом сон для меня отличается от реальности? Я помню, я мыслю, я хочу, я не хочу: я не беспомощная жертва галлюцинации, в которую вовлечен. Если за моими актами воли не следует реальных усилий, то это лишь потому, что место моего физического тела занимает воображаемое. Но психологически явление остается в точности тем же самым. [93]

Многие испытуемые сообщают о применении психологических критериев к событиям, происходящим в осознанных сновидениях. Развитие способности к психологическому анализу — то есть интроспективное наблюдение и формулировку критериев различения — демонстрирует испытуемый С:

Я знал, что моя цель — продлить состояние осознанности, но продолжение поиска нужной книги очевидным образом этому препятствовало. Поняв, что эти две цели несовместимы, я решил пожертвовать книгой, сосредоточившись на поддержании осознанности. До сих пор это не было особенно трудным, поскольку я ни на что не отвлекался, но теперь это потребовало полного внимания.

Еще один пример совершенно нормального понимания предмета психологического интереса приводит Майерс:

Спускаясь по лестнице, я внимательно посмотрел на покрывавший ее ковер, чтобы выяснить, может ли визуализация во сне быть лучше, чем в бодрствующей жизни. Я нашел, что это не так: ковер во сне был не таким, каким я видел его в действительности. Он был больше похож на тонкую истертую дорожку, вероятно, собравшую в себе воспоминания о номерах в приморских гостиницах. [94]

Общие соображения философского и психологического характера осознанно сновидящих можно считать верными. Однако этого нельзя сказать об анализе конкретных ситуаций — не потому, что они делают неточные выводы из фактов, представленных в сновидении, но потому, что им не удается вспомнить некоторых реалий мира бодрствования:

Я пошел назад и невдалеке от бульвара, между углом улицы и фонтаном Медичи, присоединился к группе зевак, собравшихся около акробата. В этот момент я стал думать аналитически. Я вспомнил, что приезжал в Париж за день до этого, и это было в субботу. И тогда я подумал, что на следующий день, в понедельник, я снова поеду в Париж, как обычно, чтобы присутствовать в Академии. Из этого я сделал вывод — не требующий, впрочем, особого ума — что сейчас воскресенье. «Как же я оказался здесь в воскресенье? Этого не может быть», — отметил я про себя. И наконец понял: «Если это воскресенье, и я в Париже, значит, я сплю». Сон немедленно превратился в полностью осознанный, не потеряв ни своих галлюцинаторных качеств, ни яркости. Таким образом, я понял, что сплю, не потому, что на углу рю Суффле я заметил магазин, которого, как я точно помнил, там в реальности не было, а вследствие гораздо менее веского довода — я оказался в Париже в тот день, когда обычно там не бывал. [95]