Чтение онлайн

Я пыталась закрыть глаза, пыталась позволить мягкому посапыванию Ретта убаюкать меня – тело мечтает о сне, – но он так и не приходит. Я знаю, что здесь безопасно. Киран бы не оставил меня одну, если бы чувствовал хоть малейшую угрозу. Но я все равно не чувствую себя в безопасности.

От сознания, что мою личную границу снова нарушили, скручивает живот, в глазах жжет от слез. Я не хочу волновать маму, но и дойти до этого момента мне удалось только потому, что я никогда не игнорировала наши сигналы.

Достаю телефон и пишу ей сообщение. Мы часто говорим шифром. Это делает нас обеих чуть спокойнее. Это – наша система безопасности.

Никс: Как тебе сегодняшняя прогулка в парке? (Ты можешь говорить?)

Мама: Пусто. Получилась приятная прогулка. А как встреча? Заключила сделку? (Я одна. Ты в порядке? В безопасности?)

Никс: Было тяжело. Думаю, да, но только время покажет. (Я не уверена. Кажется, да… но мне страшно.)

Мы с мамой шлем друг другу такие сообщения с тех пор, как у меня появился первый телефон, мне тогда исполнилось четырнадцать. Когда ты успела насолить такому количеству влиятельных мужчин, осторожность становится не паранойей, а нормой.

Телефон звонит у меня в руке буквально через пару секунд.

– Мам… – голос предательски дрожит, едва я выдавливаю это слово.

– О, родная… Что случилось?

Я знаю, что линия с моей стороны защищена, Киран попросил Мака все настроить еще днем. У мамы она тоже под надежной защитой, с тех пор, как Ли взялась за это, прошло уже много лет. Она проверяет все дважды в неделю, чтобы убедиться, что никто не пробрался внутрь. Так что я могу говорить с ней открыто. Я в безопасности.

– Они нашли меня. Дэвид вломился ко мне в квартиру и оставил записку. Я не знаю, что делать.

– Феникс, послушай меня. Где ты сейчас? Я еду к тебе.

– Я у Кирана. В кровати с Реттом. Сейчас я в безопасности, правда… но я не чувствую себя в безопасности, мам. Мне все время кажется, что он за дверью шкафа. Или прячется в душе. Что вот-вот схватит меня. Он сказал: «Выходи, выходи, где бы ты ни была». Я будто у него на прицеле.

– Феникс, дыши со мной. Вдох… выдох… – Она вдыхает и выдыхает вместе со мной, и постепенно мое сердце начинает биться ровнее.

– Ладно. Давай подумаем об этом с холодной головой. Ты действительно чувствуешь или веришь, что Дэвид или кто-то из них сейчас в доме?

Я уже знаю ответ еще до того, как она заканчивает вопрос. Киран бы не позволил им даже приблизиться.

– Нет. Не верю. Наверное, я просто чувствую себя… грязно. Он был в моем доме. Это было мое пространство. И я вполне могла быть там в тот момент.

– Я знаю, ты возненавидишь то, что я сейчас скажу, но ты не думала о телохранителях? Хотя бы на время, пока мы не найдем их и не вернем обратно за решетку за нарушение условки?

– Ты удивишься, но у меня уже есть охрана. Плюс Киран. – Ее смех доносится через телефон и чуть-чуть отогревает мне душу.

– Могла бы и догадаться. Никс, я прекрасно знаю, кто такой Киран Бирн. То, что я коп из Огайо, не значит, что мы не слышали о братьях Бирн.

– Если ты о нем знаешь, почему ты не в панике?

– Потому что, родная моя… Из всего, что мы слышали о братьях Бирн, а слышали мы немало, можно сделать один вывод: они, конечно, далеко не святые. Но вот когда речь заходит о женщинах и детях… единственное, что про них рассказывают, – это как они уже четырнадцать лет ищут одну конкретную девушку. Ни единого слова о том, чтобы кто-то из них причинил вред женщине или ребенку. Это не те люди. И ты сама это знаешь, просто посмотри на мальчика, которого держишь в объятиях.

– Да, знаю. У них есть свои недостатки… ладно, даже не так, я уверена, что у них их полно. Но причинять боль женщинам и детям – не один из них.

– Нет, родная. Точно не один из них.

На линии повисает тишина. Целая минута. Я собираю в себе каплю смелости, чтобы задать то, что так и вертится на языке.

– Ты останешься со мной на линии, пока Киран не поднимется? Он сейчас с братьями, обсуждают все это.

– Спи, моя милая девочка. Ты в безопасности.

Мы с мамой еще немного говорим, пока я не начинаю проваливаться в сон. Наверное, все-таки заснула, потому что следующее, что я ощущаю, – это как в кровать за моей спиной скользит теплое, сильное тело. Его рука обвивает меня, и вместе с этим движением возвращается то самое чувство – чувство защищенности, которого мне так не хватало.

Прежде чем окончательно уснуть, я шепчу одно-единственное слово. То, которое один из нас говорит каждую ночь.

– Останешься?

Уткнувшись лицом в мои волосы, Киран отвечает тем же тоном, как всегда, сонным, хриплым, но таким родным.

– Клянусь.

* * *

Последние несколько дней пронеслись вихрем – в исследованиях, оргазмах, планах, посиделках с его семьей… и вот, сейчас. Я стою в гардеробной Кирана, натягиваю черную кофту с молнией до груди. Волосы убраны в высокий гладкий пучок. На мне черные леггинсы и армейские ботинки. Выгляжу как настоящая стерва, готовая вычистить этот гребаный мир от мусора.

Что особенно иронично, если учесть, что именно этим я сейчас и займусь.

Выходя из гардеробной, я оглядываю комнату, Ки нигде нет. На дворе безумно раннее утро. Куда он мог деться в три тридцать? Решив поискать его, я иду туда, где, как мне кажется, он мог бы быть. И вдруг замираю, услышав его голос, он доносится из приоткрытой двери и разливается по коридору.

Я крадусь к дверному косяку и заглядываю внутрь. То, что я вижу, одна из самых трогательных сцен в моей жизни.

Киран, весь в черном, сидит в кресле-качалке в углу комнаты Ретта. На руках у него малыш, голова уткнулась ему в шею, а он нежно укачивает его. Но что вызывает слезы у меня на глазах, это то, что Ки тихонько поет. Ретт постепенно расслабляется у него на руках, пока Ки поет о такой огромной любви, что на нее не хватит слов, и всю жизнь придется объяснять то, что невозможно объяснить. Ки поднимает взгляд, ловит мой, и его лицо расплывается в улыбке, а он все продолжает напевать.

Когда он заканчивает, он бережно укладывает Ретта обратно и беззвучно выходит из комнаты, мягко прикрывая за собой дверь. Щелчок – почти неслышный.

– Привет, Храбрая девочка. Насладилась концертом? – дразнит он меня, и по широкой улыбке видно, что он в отличном настроении.

– У него не было слухового аппарата. Зачем ты пел ему? – спрашиваю я не с упреком, а просто от чистого любопытства.

– Он чувствует вибрации в груди и горле. Ему нравится. Часто бывает, что он просыпается среди ночи и сам идет ко мне, – говорит он, а в голосе такая нежность, что сердце сжимается. – Я пою ему эту песню, и он снова засыпает. Всегда эту.

Пока он говорит о тех особенных моментах, что делит с Медвежонком, его лицо озаряется каким-то почти священным обожанием.

– Никогда бы не подумала, что ты фанат кантри, – поддразниваю я.

– Я и не фанат, – усмехается он. – Ретт где-то услышал эту песню и начал напевать ее без конца. Она засела у меня в голове, и так она стала нашей.

Он целует меня в макушку и спрашивает:

– Готова?

Я пожимаю плечами:

– Настолько, насколько вообще можно быть готовой. По крайней мере, выгляжу как настоящая оторва.