Чтение онлайн

Превозмогая собственное тело, скрученное цепями жутких спазмов, разящих приливами острых конвульсий внутренности, встаю на ноги. Желудок в комок. Калёные копья по всем болевым точкам и нервным узлам.

Слишком остро.

За гранью того, что возможно терпеть простому смертному, не обладающему даром к мгновенной регенерации. Клетки валом рвутся. Лопаются, обдавая жгучими кровавыми брызгами. Я истекаю внутри алым сиропом. Его предварительно вскипятили, поэтому надо понимать, что ошпаривает до тошноты.

Надежда умирает последней, ведь так?

Шутка не более.

Моя надежда отпускает руку и говорит: прощай. На чистом энтузиазме и веря в себя, крохотными шагами, подхожу к раковине. Пальцы трясутся. На лбу выступает холодная испарина.

Открываю шкафчик. Ищу блистеры обезболивающих. На крайний случай сойдёт аспирин, но лучше анальгетик или спазмолитик.

Нас бьют, мы летаем.

Неуместная мудрость, когда это означает полёт головой вниз. С обрыва, на твёрдые камни.

Голова по ощущениям уже должна расколоться, но каким-то чудом этого не случается.

Таблетку я нахожу. Что-то на французском на ней написано, но я пила такие в Леви. Лавиций закупался, а его периодами мучают боли неясного характера. Не ест, не спит, глотая горстями капсулы, но перед этим нечто странное его накрывает.

Неконтролируемые, агрессивные срывы, когда Арсений крушит мебель, колотит посуду и орёт по пустякам. Его бесит в эти моменты даже косой взгляд.

А как ещё реагировать на поведение буйно помешанного?

Я немного не из тех, кто проявляет снисхождение, когда на мне успокаивают нервы.

На полках, кроме кучи кремов и лосьонов, нет ни бритв, ни опасных лезвий. Зубные щётки, мыло ручной работы, но это всё бесполезно для самообороны. Из тяжёлого, только мой мыслительный процесс, больше смахивающий на жернова, перетирающие мозги в сухую крошку.

Сидеть в ванной до посинения. Ну так, амбалы вынесут дверь. В чём проблема. Никакой.

Запиваю таблетку водой из-под крана, набрав её в ладони. Смачиваю полотенце и держу на разбитой губе, останавливая кровотечение. Порезы омываю, сама не знаю зачем, но так легче дожидаться, когда же подействует препарат.

Я, скорее всего, сильно приложилась о зеркало и выбила свой разум до безумства. Как объяснить, что против воли шепчу заклятие призыва своего верховного демона. Бесы внутри меня куда уж меньше рангом.

— Помоги мне, Север, помоги…Я не справляюсь без тебя. Ты обещал мне, что всё будет хорошо. Ты говорил, что любишь. Где твоя любовь, когда она так нужна. Если на меня тебе плевать, не бросай нашу дочку. Она твоя, Тимур, твоя…Север, блядь, за что мне всё это, — само отчаяние стягивает горло хрипом, но он не отзывается.

Не приходит.

Под веками стоит. Мрачный фантом. Молчаливый призрак. Татуировки на его теле помню наизусть. Взгляд его острее тонких лезвий, тех, что выбиты чёрными рисунками на висках. Прямой намёк, что ему вскрыли череп и изъяли сострадание. Одержимость мной была поддельной.

Он не придёт.

Он взял всё, что ему было нужно. Зачем ему пустой и треснувший сосуд, в котором жизнь едва-едва теплится. Ни тепла, ни страсти. Эмоции на самом дне.

— Север…Север…я всё ещё твоя. Душой и телом. Забирай, но помоги, — рубит агонией, и я не соображаю, о чём прошу и что предлагаю.

Кому? Тому, кто слеп и глух к твоим мольбам.

— Ублюдок безразличный. Всё из-за тебя…Ты виноват. Ты меня бросил. Ты убил. Ты! Понравилось, да?! Понравилось?! Псих! Мудак! — зажимаю рот ладонью, чтобы не сорваться на крик.

Ухмылка его наглая и хриплое, посаженное: Змея. Моя Каринка. В глаза смотри.

Смотрю в него или отрешённо в пространство.

Чёрт!

Я с ума сошла.

Выдыхаю, кажется, с углекислым газом из моих лёгких вытекает боль. Тело якобы гипсом покрывается и стынет.

Сколько должно пройти времени, чтобы собрать из осколков целое. Чтобы края срослись, и имитация швов дала уверенность, что по новой не разорвёшься на части.

Наверно много. А у меня секунды лишней нет в запасе.

Я не смотрю на себя в зеркало, боясь увидеть, что маска треснула, полопалась и излучает не внутреннюю силу и стойкость перед самым страшным испытанием впереди.

Не хочу быть жалкой. Не хочу знать, что моя броня болтается на плечах словно порванное тряпьё, не защищая трепетное нутро от вторжения и разрыва вдоль свежих и ещё не заживших ран.

Анализирую приход недавнего буйства, понимая, что раскупорила последний резервный запас энергии. Тратить необходимо с умом, пока ломота отступила. Пока я стою на ногах. Пока ещё могу, дать отпор и…

Тишину рушит звук. Он странный, но не резкий. Стекло и твёрдая поверхность. Слышится таким, как будто ставят бутылку на пол.

Стук по двери лёгкий. Слух обострён, улавливая мелочи в тональности звуков. Без точности скажу, но стучат трижды костяшкой по пустотелому полотну.

Мне пора без промедлений кануть в непроглядный омут. Хорошего не будет.

Оставь надежду всяк сюда входящий.

Зря Проскурин не повесил логотип над дверью.

Нервными движениями поправляю платье и не подумав надевать холщевую рубаху до пят с вышивкой на русский народный мотив. У вероломного чудовища нетривиальные подходы к ролевым играм. Загонять девок по лесу кнутами. Ставить на них капканы. Привязывать к дереву. Пороть до мяса.

Изврат полнейший, и я угадала, что он не кончает от обычного проникновения, пользуясь совсем другими способами себя удовлетворить.

Тишина по-прежнему восстанавливается, становясь зловещей. Затишье, буря и всё такое.

Мне страшно выходить, но и клаустрофобия, возникшая на побочке срыва, меня выталкивает наружу.

Поворачиваю щеколду, глядя, что с обратной стороны двери её легко открыть.

Да, здесь всё продумано до деталей.

Опускаю глаза, едва не пнув босой ступнёй початую бутылку виски. Сыплюсь предположениями, словно я не я, а ворох старых писем в истлевших конвертах.

Зачем Проскурин её поставил?