Чтение онлайн

Я перематываю её снова и снова, а она всё не рвётся и не утрачивает громкость. Он обещает увезти нас в Лондон, положит к моим ногам весь мир. А моим миром всегда был Ванька. Тимур под кожей растворился жгучим ядом. Вита, согласно переводу её имени, вся моя жизнь. Вот и выходит, что от меня ничего не осталось.

Блять, Север, когда ты уже исчезнешь и смогу надеяться только на себя?

Когда перестану тебя ждать?

Метнувшись в круге своего ада на сто восемьдесят обратно, умоляю его не умирать и клянусь, что приму любым, как и тогда поверю и прощу.

Зыбким чувствуется моё равновесие с такими метаниями от любви до ожогов вдоль контура сердца. Само оно обгорело, в сером налёте сажи и трещинами покрыто, а сквозь них кровоточит.

Я выхожу из салона, расправив широкие брюки палаццо с высокими разрезами по бокам. Каблук на открытых босоножках плоский. У меня достаточно длинные ноги, чтобы не грузить себя шпилькой, при этом фасон не смотрится нелепо. Надвигаю на глаза солнечные очки. Скрывая потухший взгляд и минимум макияжа, маскирующего нездоровую бледность.

Прихватываю с собой сумку, чтобы случайный звонок не потревожил сон моей малютки.

Может, я преувеличиваю угрозу и беру на себя слишком много. Возможно, лезу на вилы к очередному демону, но бездействовать неприемлемо.

Кто не ставит точки, тот всегда висит под вопросом.

Кредо у меня одно – не щадя своей плоти выбраться из огненных обручей.

Дава мне не враг. И не союзник, пусть закатает все что он раскатал обратно.

Он ли это?

Тонировка настолько плотная, что ни черта не видно. Перед упорот в ствол дерева. Не корячиться же через капот, чтобы разглядеть лицо водителя.

Тачка крутая. Манёвренная. Разгоняется за сотую долю секунды. На вскидку, красавицы, подобные этой, производят штучно. Предзаказы и месяцы ожидания. Всё упирается в баснословную сумму, а стоит она за пределом шести нолей.

Замедляю шаг, подходя ближе к чёрной лоснящейся на свету пантере. Обвожу кузов, постукивая ногтями по прожаренному металлу. Стеклоподъёмники нечувствительны к заигрыванию, остаются вжатыми в раму.

Дёргаю ручку на дверце и её блокируют изнутри, лишая меня ориентации. К чему устроена слежка, когда он даже не таится. С какой целью тогда сопровождает?

Диссонанс в теле трескучий. Я злюсь на цирк с сопровождением и анонимностью. Проткнуть колесо или пилочкой оцарапать краску, чтобы он снизошёл до разговора.

Органы восприятия странно потряхивает, как будто кома рассевается, а в грудь ударяет морозный поток.

Колючий. Тревожный.

Сумасшедшим трепетом взрывает нервные окончания.

Как будто волокна моих тканей держат над открытым огнём, угрожая уронить и воспламенить. И кровь моя, как любая подогретая жидкость, бежит быстрее. И ядом травит лёгкие. Мне сложно испустить набранный вдох, но пересиливаю себя и делаю это через нос.

Это касание обнажённым нутром тысячи лезвий. Оберегающий инстинкт отталкивает на несколько сантиметров от машины.

Я отхожу, обнимая себя руками и растрепав все чувства, не пониманию как их загнать обратно под кожный покров. Он словно содран и стою уязвимая и потерянная в пространстве, а время катится вспять.

Я ощущаю себя маленькой девочкой в толпе незнакомых лиц. Как будто забыла адрес и не могу попасть домой, а незнакомец, сидящий в машине, предлагает мне помощь, но двойственно чувствуется. От тёмных личностей ничего хорошего ждать не приходится.

Оно мне не нужно.

Переборов внезапность, подкашивающую ноги, достаю из сумки красную помаду. Стараюсь не прикасаться пальцами к стеклу, излучающему паранормальную активность.

Пишу помадой: Я буду молчать.

Финалю предложение не точкой. Жирным крестом перечёркиваю надпись, с каким посылом, даже мне неясно.

Воинственный Марс восходит в зенит и заставляет бороться со всем, что выбивает меня из колеи. Чувства свои зачёркиваю. Стираю всё, что будоражит, и возвращаю холодный рассудок в норму.

Яркое солнце опаляет веки над затемнёнными очками. Шины проезжающих мимо авто шипят, вырывая меня из-под сумеречного, гипнотизирующего купола.

Ухожу, не обернувшись, но слышу за спиной щелчок снятой блокировки, затем и дверь открывается.

Чуйка ведь подсказывает, что спектакль затеян с намерением установить свои правила. В этом мы расходимся, я не принимаю условия сделок, от которых мне нет никакого проку.

Чем дальше отхожу, тем больше ясности в мыслях и непонятный транс, окутавший по ногам и рукам мокрыми бинтами, сходит на нет.

— Дамир, хватит уже. Я беременна, а не при смерти, — торопливая походка рыжей девушки ускоряется, и она едва не сносит меня с ног, задев плечом. Бросаю взгляд на её выпуклый живот, следом перевожу на того, кто её догоняет, пытаясь приструнить или образумить.

— Тебе нельзя…— выговаривает мужчина, больше похожий на айсберг, потопивший Титаник.

Глаза его меняют цвет, становясь холоднее и, отливая стальным блеском, останавливаясь на мне.

= 12 =

Пока мужчина с глазами, похожими на замороженную сталь, рассматривает меня, идентифицируя, как личность тающую в себе угрозу. Взгляд беспрестанный, механический, но тем не менее с подобными уникумами я не сталкивалась. Он просто смотрит с полминуты, а ощущения, что распоролил все коды с меня как с носителя какой-то информации. Загвоздка в том, что я ощутимо нервничаю и совершенно не догадываюсь, с какого поворота заходить. Задав прямой вопрос с гарантией в двести, не получу прямого ответа.

Интересно, рыжий ангелочек, замерший в двух шагах от нас, подозревает про подводные камни течения, вручившего её в лапы этому бесчувственному зверю.

Я не из пугливых и робких, но теряюсь, а она бесстрашно цепляет его под локоть и касается щекой плеча. Нет, она не глупая, имеет над ним власть и приручила, поэтому спокойно может уложить голову в пасть, и он ничего с ней не сделает. Каменная форма выражения на лице смягчается.

Его сталь плавят её полыхающие жаром меди волосы. Делаю вывод по тому, с какой любовью Дамир концентрируется на своей спутнице. Она беременна, но обручальных колец я не замечаю.

— Иди домой, Ева. Нам с Кариной нужно поговорить, — он кладёт ей кисть на живот.

Прикрывает от всех. Защищает. Это легко считывается. Мне вдруг становится нестерпимо больно от простого и естественного жеста. Обнимаю себя за плечи, потому что больше некому. Потому что всю беременность представляла себе плен рук, в которых я бы чувствовала себя в безопасности и под защитой. Хотела так, что выла по ночам. Скулила как смертельно раненная, мечтая о несбыточном, а потом просыпалась в поту и убийственной безнадёге. Ненавидела Севера, почти так же, как ждала.