Чтение онлайн

Политические события в Европе того времени помешали его планам, но любовь к Бразилии и Южной Америке зародилась в нем задолго до того, как он ступил на этот континент.

И вот теперь он стоит под моросящим дождем в горах Бразилии. Нет, по правде говоря, здесь мало что напоминает о перевале Земмеринг на его старой родине. Но неискоренимо это желание помнить, желание открыть в новом мире свой мир, старую родину. Видит ли он сейчас маленький беленый домик, прижавшийся к горе? Маленький сад перед ним, террасу под выступающей крышей? «Мы будем просто жить». Утопия Остенде. Станет ли она реальностью здесь? Почему бы нет.

Как все изменилось для Йозефа Рота этой осенью. Едва уехал Стефан Цвейг, как на него посыпались несчастья. Сначала пришло письмо от американского издателя Бена Хюбша. Он извещал Рота о том, что более не намерен публиковать его книги. Тяжелый удар, ведь в финансовом отношении американский рынок – чуть ли не единственная надежда для потерявших родную аудиторию немецкоязычных писателей в изгнании. Лион Фейхтвангер, Эрих Мария Ремарк, Томас Манн и Стефан Цвейг – все они получали львиную долю доходов из США. И его, Рота, голландские издатели выдавали ему высокие авансы, тоже учитывая доходы от продаж лицензий в США и Англии. После письма Хюбша Йозеф Рот понял, что, пока он в изгнании, рассчитывать на приличный доход от своих книг не приходится, сколько бы он ни писал, сколько бы ни продавал идей для новых романов параллельно издательствам De Lange, Querido и De Gemeenschap.

В день отъезда Цвейга в Бразилию Рот отправляет ему письмо: «Я очень хотел написать вам что-то радостное, но, увы, пишу о грустном. Хюбш просто расторг со мной договор». Цвейг давно ожидал этого, он сам сообщил издателю о снижении качества книг Рота. Однако теперь он понял, что это означает лично для него: его ответственность, его финансовая ответственность за друга возросла. И похоже, что она слишком велика для него одного.

Панике Рота нет предела. Цвейг оставил ему достаточно денег, так что несколько недель он мог бы жить беззаботно. Кроме того, он не только закончил очередной роман, «Неправильный вес», но и начал новый, «Сказку 1002-й ночи». Правда, Querido и De Lange его отвергли, но зато De Gemeenschap готово заплатить солидный гонорар три тысячи гульденов, половину из которых Рот уже получил в качестве аванса. Но этот аванс тут же крадет у него в Амстердаме, куда он приехал вместе с Койн на переговоры с издателем, молодой голландец Андрис ван Америнген, который подвизался секретарем у Рота. Весь аванс пропал, вместе с деньгами Цвейга. В это же время за нарушение паспортного режима задерживают Ирмгард Койн, ей угрожают депортацией в Германию, а Рот, без гроша в кармане, больше не может оставаться в Голландии. Но благодаря случаю, а точнее, дружелюбному чиновнику Койн получает пятидневную визу в Бельгию и транзитную визу во Францию, и вдвоем они наконец отправляются в Вену через Брюссель и Париж. Австрия теперь единственная страна, в которой Койн разрешено находиться без визы. Они останавливаются в отеле Bristol, где у Рота по-прежнему настолько прочная репутация, что им не нужно сразу оплачивать счета. У обоих нет денег. Аллерт де Ланге по политическим соображениям и из страха перед гитлеровской Германией отказывается публиковать новый роман Койн «После полуночи». Они шлют во все концы письма, моля о помощи, и только старый, верный, очарованный Арнольд Штраус не скупится и посылает им из Америки деньги. На них-то они какое-то время и живут.

Подобно тому, как Стефан Цвейг, как бы повторяя опыт 1914 года, едет на войну и прибывает в новую Вену, и Рота ждет аналогичное путешествие: «Лемберг по-прежнему наш». Город давно уже не австрийский. Но родственники Рота все еще живут там, и Рот, которого пригласили с лекционным туром весной 1937 года в Польшу, в декабре 1936-го отправляется на свою старую родину. К пейзажам, к людям, по которым истосковался. В Остенде он купил большой мешок, с ним желал отправиться в странствия, как его еврейские предки, говорил он опешившей Ирмгард Койн. Позже Койн вспоминала, что он почитал кротких восточных евреев своей родины едва ли не святыми, чьей простоты и человечности не было у западных европейцев. Он считал себя обязанным снова их навестить, вернуться в Галицию. «Я не был там целую вечность. Я должен увидеть ее снова», – говорил он подруге.

Они живут в гостинице. Рот не пожелал квартировать у родственников. «У евреев такие маленькие рюмки», – объясняет он.

Этой зимой 1936/37 года Рот снова возрождается. Только здесь, на родине, говорит Ирмгард Койн, ему не нужно постоянно играть кого-то, кем он не был. «Только там, у своих истоков, он не был расколот на тысячи фрагментов. Он гордился знакомством с самыми бедными евреями, вроде тех, к которым однажды привел меня, жившими в подвале, где свечи горели даже днем. Он сидел с ними за столом и говорил на идише, и нельзя было не почувствовать его любовь к людям и не полюбить его самого». Только в Броды он не хочет. «Воспоминания, – догадывается Койн, – равно хорошие и плохие слишком взволновали бы его».

С кузиной Паулой Грюбель он ходит на еврейское кладбище, бродит вдоль рядов могил и читает вслух имена умерших. «Здесь покоится много хороших людей», – говорит он Пауле.

В «Землянике», этом недописанном романе о родине, Йозеф Рот пишет: «Я шел по улице, которая вела к кладбищу. На самом деле я хотел идти в противоположном направлении – на вокзал. Но, должно быть, перепутал направления. А возможно, я подумал тогда, что вокзал откроется лишь утром, между тем кладбище остается открытым всю ночь. В мертвецкой горел свет. Там вместе с мертвецами спал старый Пантелеймон. Я знал его, он тоже знал меня. Потому что в нашем городе принято гулять на кладбище. В других городах есть сады или парки. А у нас кладбище. Дети играют среди могил. Старики сидят на могильных камнях и нюхают землю, которая состоит из наших предков и очень богата».

Йозеф Рот чувствует, что все это видит в последний раз. Он «тощий, как скелет», пишет Койн, весит не больше, чем десятилетний мальчик, только живот круглый. У него всего три зуба во рту, больное сердце, больная печень, и каждое утро его тошнит часами, и каждый раз Койн думает, что он умирает. Он злится на нее, ревнует, ни на миг не выпускает из виду и бредит. Проснувшись среди ночи, он ворчит: «Где фрау Койн?», а она отвечает, что фрау внизу, в ресторане, и чтобы он немедленно ложился спать. Он засыпает и наутро ничего не помнит. Арнольд Штраус, которому она описывает симптомы Рота, считает, что его печень продержится год-два, не больше.

Весной 1937 года по приглашению Фридерики Цвейг они вдвоем приезжают на несколько недель в Зальцбург и останавливаются в отеле Stein у подножия горы Капуцинов. Стефана Цвейга они видят лишь мельком. Он бледен, как призрак, и холоден. В этот день заключена сделка по продаже его дома. Он окончательно расстается с Австрией и прежней жизнью. На следующий день адвокаты в Вене договариваются о выплате алиментов и об условиях развода. Йозеф Рот жестоко уязвлен холодностью Цвейга. Куда делся его старый друг? Он не понимает, почему в эти дни Цвейг избегает с ним встреч. Не понимает и того, что Цвейг не в силах разрешить проблемы Рота. Рот обижен: «С говнюками вы общаетесь гораздо охотней, чем со мной», – пишет он из Зальцбурга в Зальцбург. Его старый спаситель не отвечает. В письме к Лотте Цвейг жалуется на «омерзительно пьяного Рота». А уже в декабре напишет Фридерике: «Какой прекрасный человек гибнет».

Да, Стефан Цвейг больше не может помочь, а пожалуй, и не хочет. Рот давно подозревает его в этом, кипит от возмущения и, однако, не теряет надежды на счастливый конец, на повторение их чудесного лета.

Еще раз июль 1936 года. Еще раз море. Еще раз Остенде.

И Рот не медлит. «Я хочу в Остенде. Там все будет напоминать мне о вас», – сообщает он 10 июля, отправляясь в путь. Вот и Hotel de la Couronne, и парусники, и вокзал. «Остенде без тебя. Те же бистро, и все другое. Очень близкое и очень чужое. И то и другое в одночасье ужасно». Он шлет письма, полные тоски и любви. Он все еще надеется, что Цвейг приедет. Он просит денег. Цвейг присылает. Он пишет обо всех умерших этим летом друзьях, о ком написал некрологи в эмигрантских журналах. Но ему, Цвейгу, он не напишет некролог, нет, на этот счет не нужно питать иллюзий. «Вы близки мне не только духовно, но и телесно. Пуповина дружбы существует. А значит, нет между мною и вами расстояния, которое необходимо для некролога».

Его собственная смерть заставляет себя ждать. «К сожалению, конец откладывается. Умирать приходится дольше, чем жить», – пишет он, ставя точку в письме. Но после того как Рот вывел «Обнимаю вас», кудесник пасты и пиццы внизу страницы приписывает: «Салют! Альмондо, Остенде». И Рот добавляет еще строчку, что Флореаль, владелец дома с лоджией, где жил Цвейг, каждый день спрашивает о нем. И уже в полной эйфории: «Я только что встретил Альмондо во “Флинте”, где я пишу вам. Он подарил мне бутылку Verveine!!!»

Потом письма становятся все мрачнее и безысходнее. Стефан Цвейг не приедет. Однажды Рот видит, как двое полицейских уводят подозреваемого. Сначала он просто описывает эту сцену – с сочувствием и любопытством, затем его осеняет мысль, что он мог бы поговорить с этими полицейскими, дать им понять, что возникла путаница и они задержали не того. А тот, которого они ищут, это он. Тем самым он «предотвратит непоправимую катастрофу», пишет с надеждой Рот, но, пока выводит эти слова, он понимает, что «все это литература», и упускает шанс.