Чтение онлайн

Ирмгард Койн знала о нем все: «В своих книгах Рот охотно погружался в мир старой австрийской монархии, мир, который, как ему отчаянно хотелось верить, был – по крайней мере некогда – родиной его мыслей и чувств. Но он знал, что всегда был и будет безродным. Во всем, что входило в его жизнь – в людях, вещах, идеях, – он обнаруживал самый потаенный изъян и чувствовал холод, способный заморозить любое живое, теплое дыхание. Поэтому его манили чуждые миры, которые, мнилось ему, останутся для него непостижимыми, хранящими тепло. Но то, чего достигало его беспокойное творческое воображение, снова и снова разрушал его злосчастный ум. Он благословил бы даже дьявола и назвал бы его Богом, если б тот помог ему обрести веру в него. Временами он видел себя в каком-то пустом призрачном пространстве, на пограничье рационального и мистического, оторванным от реальности, тщетно пытающимся достичь недостижимого и сознающим его недостижимость. Он мучился и хотел во что бы то ни стало освободиться от себя, стать тем, кем он не был».

Легче всего это сделать, когда пишешь. «Зайка, у меня есть отличное изобретение», – возвещает он своей подруге за столом. Коротко улыбается и тут же с головой уходит в свое изобретение. Он пишет о том, что их окружает и о чем они говорят. Но что Ирмгард Койн с трудом узнает после того, как он запишет: «Его воображение мгновенно все превращало в нечто иное». И у него всегда наготове дельные идеи, не только литературные, а и вполне практические. Когда Ирмгард Койн сетует на то, что ее муж, верноподданный нацист в Германии, не соглашается на развод и она не знает, как его переубедить, Рот предлагает отправить ему открытку с извещением о том, что здесь, в Бельгии, она спит с евреями и неграми. И все разрешится само собой. Роту нравятся удачные придумки, и он считает, что лучшими из них обязан шнапсу. «Если хочешь, я покажу тебе в любой из моих книг хорошие пассажи, появившиеся благодаря хорошему кальвадосу», – сказал он однажды Соме Моргенштерну. К сожалению, тогда у него не было при себе книг.

Любимое его занятие – сочинять байки для подруги. «У тебя такие красивые длинные ресницы», – говорит она ему однажды. И Рот отвечает ей: да, да, а все потому, что давным-давно он перенес глазную инфекцию, из-за которой на короткое время ослеп и лишился всех ресниц. Ему пришлось тогда бесконечно колесить с толпой слепцов, часто падая и натыкаясь на стены. Не совсем понятно, почему в итоге его ресницы стали густыми и длинными, но история занятная.

Стефану Цвейгу греет сердце одно весеннее воспоминание, и он рассказывает Роту, как несколько лет назад познакомился с очаровательной женой издателя. «До чего же к лицу фрау Кипенхойер майское утро», – воскликнул в умилении Цвейг. На что Рот заметил: «Вы еще не видели ее сентябрьским вечером». В свою очередь пораженный Цвейг ответил: «Сразу видно, что вы настоящий поэт».

Йозеф Рот особенно обворожителен, когда Ирмгард Койн от него ничего не ожидает. Без всякого умысла она говорит ему, что соскучилась по немецкому черному хлебу. Тут Рот видит вдалеке извозчика, который кормит лошадь черным хлебом. И он пускается следом за этой парой, чтобы через полчаса явиться перед своей возлюбленной, сияя от счастья, с буханкой черного хлеба.

Когда они пишут, а пишут они всегда, Койн и Рот сидят за отдельными столиками. Она у окна, он – в глубине бистро. Он не выносит солнца. Его глаза, его опухшие ноги и кожа, его костюм – ничто в нем не создано для летнего солнца. Они сидят на расстоянии окрика друг от друга. Каждый настороженно посматривает на другого, гадая, кто быстрее продвигается. И кто больше пьет.

Их общий писательский день начинается с чтения гороскопа в Paris Soir и заканчивается в пять вечера с приходом Стефана Цвейга. Тот проходит мимо ее столика, коротко приветствует и направляется в темный угол бистро к своему другу.

В самом начале их знакомства Ирмгард Койн держит дистанцию и пишет в Америку: «Стефан Цвейг – прекрасный человек, гладкий, как бархат, источает доброту и человеколюбие. Я не могу подступиться ни к нему, ни к его книгам». Эти двое – совершенные чужаки. Но есть нечто: ревность к этому человеку, взявшемуся играть роль верной, заботливой жены в хаотичной жизни Йозефа Рота. А еще стыд. Она не хочет, чтобы ее любимый писатель зависел от этого человека. Она не хочет, чтобы Цвейг чувствовал свое превосходство над Ротом. Она не хочет, чтобы ее гениальный Рот был на содержании у Цвейга. Постепенно все это перерастает в нечто близкое к вражде, и вот уже она смотрит на лучшего друга Рота недобрыми глазами: «Он кажется декоративным. Именно таким, каким кинозритель представляет себе знаменитого писателя. Светский, элегантный, холеный, с меланхолической поволокой во взгляде. Он с любовной сердечностью рассказывает о Вене и рисует милые пастельные картины своей жизни, которая уже тихо и неумолимо увядает».

Если Рот и подтрунивает над Цвейгом, то исключительно в порядке самозащиты, чтобы не утратить уважения к себе, особенно в этом новом костюме, оплаченном его большим другом. Каждый день он носит его на собственном теле, этот подарок, этот символ неполноценности в мире денег. Йозеф Рот об этом пишет в своих книгах. О лоске, о необходимости денег и о том, как проста жизнь в мире, где деньги никогда не кончаются, а идиоты на улице раскланиваются с именитым сказителем.

О том же и книга, которую он только что окончил, вторую половину которой он переписывает в темном углу бельгийского бистро. Это «Исповедь убийцы». История Семена Семеновича Голубчика, выросшего в нищете, без отца, где-то в лесах на родине Йозефа Рота. Настоящий его родитель – богатый, далекий, пылкий князь Кропоткин, который знать не знает об этом сыне, плоде давно угасшей страсти. Голубчик всю жизнь борется за признание, он становится безжалостным осведомителем русской охранки, влюбляется в прелестницу Лютецию, едет за ней в Париж, сорит деньгами и уже не может обходиться без шика, без новых нарядов: «Нужны были наряды для меня и Лютеции, равно как и услужливость портного, снимавшего с меня бережными пальцами мерки в гостинице, словно я был каким-то хрупким божеством, так что моих плеч и ног едва можно было коснуться сантиметром. Именно потому, что я был всего лишь Голубчиком, мне требовалось все то, что было бы обременительно для Кропоткина. Мне были необходимы по-собачьи преданный взгляд портье, согбенные спины официантов и прочей прислуги, иначе бы я не увидел их безупречно выбритые затылки. И деньги, мне нужны были деньги…» [63]

Вторую половину «Исповеди» Рот исправляет вместе со Стефаном Цвейгом. Он читает другу вслух и передает ему страницы корректуры. Работа с Цвейгом вызвала целый вал правок, и Рот вынужден сообщить своему издателю Вальтеру Ландауэру, что «начиная со страницы 65 многое изменено», самые важные изменения в последних двух тетрадках, финал полностью переписан. Он не уточняет, кому обязан этими изменениями, но между прочим упоминает, что Стефан Цвейг тоже в Остенде и хотел бы повидать его, Ландауэра. Рот хоть и вскользь, но с расчетом намекнул на эту возможную встречу, зная, как важен Цвейг, с его бестселлерами и связями, для Ландауэра и для испытывающего затруднения издательства Аллерта де Ланге. И Ландауэр немедленно отвечает: «Было бы хорошо, если бы мы переговорили с господином Стефаном Цвейгом в ближайшую среду».

Вряд ли у Стефана Цвейга найдется время для Вальтера Ландауэра в среду. Здесь, у моря, этим летом у него вообще ни на что нет времени. То есть абсолютно. Ему почти не пишут, а это значит: нет плохих новостей, нет писем с мольбами о материальной помощи и никаких нападок из-за «Кастеллио», из-за брошенной жены, из-за брошенного дома на горе Капуцинов, из-за чрезмерной политической сдержанности, из-за чрезмерной агрессивности. Все, что ему нужно здесь, на старом летнем курорте его жизни, – это покой, и покой не ради себя, а ради работы.

Как он писал Лотте? «Мы будем просто жить». Но в том же письме присовокупил, кто должен составить ему компанию в этой «просто жизни» на побережье: «Вы и печатная машинка». Да, пожалуй, немного бессердечно было тогда, в конце июня, писать своей пока еще тайной возлюбленной, что он даст ей телеграмму, чтобы «вы и печатная машинка могли через день-два приехать».

Третьего июля, отправляя Лотте в Лондон последние дорожные наставления, он повторил в пункте 4, что ей нужно взять с собой: «Конечно, печатную машинку». Прежде всего Цвейг хотел работать. Вот почему за ним последовала не только его секретарь и любовница Лотта Альтманн, – пообещал приехать и его друг и редактор Эмиль Фукс. Несколько дней назад он прибыл из Зальцбурга для того, чтобы помочь Цвейгу собрать второй том новелл, который осенью должен выйти в новом издательстве Райхнера.

Фукс – давний редактор Цвейга, за долгие годы между ними установилась тесная и плодотворная дружба, кроме того, у них есть одна общая страсть – шахматы. Поэтому все называют редактора Шахматным Лисом [64] . И если Цвейг не сидит вечером с Ротом, значит, он коротает часы с Фуксом перед шахматной доской, куря сигару, в полном молчании.

Так что у Цвейга здесь чуть ли не целый писательский отдел. И работает он лучше, чем в былые годы. Пока Фукс готовит том новелл, Цвейг пишет две миниатюры из цикла «Звездные часы человечества»: одна – о завоевании Византии, вторая – о путешествии Ленина в 1917 году из Германии в Россию в пломбированном вагоне.

С обеими он справляется легко, он заранее собрал материал, а византийская новелла пускает новый росток большой новеллы, которую он теперь пишет, очень рассчитывая на помощь Йозефа Рота. «Я работаю над этой новеллой, – написал он Роту за два месяца до отъезда в Остенде. – В действительности это легенда, еврейская легенда, которую я возвожу и расширяю на очень узком историческом фундаменте. Думаю, должно получиться недурно, хотя не в моих правилах об этом говорить. Я не совсем уверен в стиле. Мне нужен ваш взгляд». Но стиль – не единственное, в чем Цвейг сейчас не уверен. Есть еще религиозная, или, точнее, ритуальная сторона. В конце июня он признается Роту: «Для меня было бы счастьем, если бы вы согласились быть моей литературной совестью в этой легенде. Мы могли бы по вечерам, как в старые добрые времена, исследовать и учиться друг у друга». Новелла, которую пишет Цвейг, будет опубликована под названием «Погребенный светильник». Это легенда о семисвечнике, который странствует из Иерусалима в Вавилон и снова возвращается, а затем в качестве трофея Тита оказывается в Риме, где его похищают вандалы и отправляют в Карфаген, наконец, захваченный Велизарием, он попадает в Византию. И вот Юстиниан возвращает его в Иерусалим, но уже в христианский храм, после чего светильник исчезает навсегда. Это история о вечных еврейских скитаниях, которую Стефан Цвейг хочет дописать в Остенде. Это история меноры, семиствольного подсвечника, как история изгнания и бездомности евреев и их неугасающей надежды на то, что однажды вечные скитания закончатся. Он говорил Роту, что может писать теперь только то, «что резонирует со временем и укрепляет надежду». Но на самом деле эта история безысходна и печальна. В очередной раз светильник теряется. Цвейг преломляет эту историю через судьбу еврея Вениамина Марнефеша, который, будучи еще ребенком, видел похищение меноры и молча, в отчаянии наблюдал за тем, как рабы вандалов переносили на корабль награбленные сокровища Рима. Он попытался вырвать семисвечник у раба, но упал, а выпавший из рук вандала светильник раздробил ему плечо. Менора кажется навсегда потерянной: «Забурлила над килем белая пена, и коричневое тело заколыхалось на волнах, как будто оно жило и дышало. Распустив паруса, галеон уходил с рейда в открытое, бесконечное море» [65] .