Чтение онлайн

Правда, поначалу здесь одиноко, эмигрантов пока мало, холодно, туманно, ветрено. Наперекор погоде она часто сидит за столиком бистро на набережной, в белой косынке и ярком пальто. Перед ней горка креветок, заварочный чайник, газета, чистые листы. Она полностью погружена в себя и пишет. Она пишет роман о Германии, за который получила аванс. Он будет называться «После полуночи». Она пишет: «Я стою на улице; ночь – вот мое жилище. Я пьяна? Или сошла с ума? Шум и голоса вокруг соскользнули с меня, как плащ; мне холодно. Огни умирают. Я одна» [27] .

Ирмгард Койн оставила не только мужа, но и любовника. Мужа она давно разлюбила, он совершенно не разделял ее терзаний по поводу нового времени. Любовник, Арнольд Штраус, еврей, врач, эмигрировал в Америку сразу после прихода к власти Гитлера. Она, пожалуй, немного любит его, но и ненавидит за то, что он предпочел необременительную жизнь и так скоро обосновался в Америке, за то, что чувствует себя там как дома и знать не знает ни о каких рисках, испытаниях, бедах. Она пишет ему много и часто, не преувеличивая своей тоски по нему, но и не преуменьшая своей потребности в деньгах, презентах и прочих предметах, необходимых в жизни женщины. Штраус тоже женат, живет с женой в Америке и больше всего на свете любит Ирмгард Койн. Он готов сегодня же бросить эту американскую жизнь и развестись, чтобы хоть завтра жениться на Ирмгард Койн. Но она об этом и думать не хочет, ведь она только что обрела великую свободу.

«Я люблю тебя, но выйти замуж за тебя – это последнее, что приходит мне в голову, – отвечает она ему в начале июня из Остенде в Монтгомери, Западная Вирджиния, где он живет и работает. – Я скорее предпочту быть замученной в немецком концлагере, чем прозябать рядом с тобой в благодарности и смирении».

Яснее ясного. Но его любви это ничуть не угашает, наоборот, он продолжает обожать свою любимую и посылать деньги. Ирмгард Койн в восторге, она выставляет ему новые счета и пишет новую книгу.

Больше месяца она живет в Hotel de la Couronne в центре Остенде, недалеко от вокзала, с видом на парусную гавань. Сейчас июнь, и лето вступает в свои права. Прибывают первые курортники, оживает набережная, появляются зонтики, мужчины в плавках, а на пляже расставляют кабинки для переодевания.

Ирмгард Койн отправляется на несколько дней в гости к Кишам [28] . От Остенде до Бредена рукой подать. Трамваем, который курсирует вдоль побережья, до большой песчаной дюны – всего двадцать минут езды. Супруги Киш живут в отеле уже несколько недель. Ирмгард Койн нравится их общество, а им нравится ее. А заодно и эта новая жизнь, бурно ворвавшаяся в их маленькое эмигрантское сообщество этой весной из Германии!

Она показывает первые тридцать страниц своей новой книги Эгону Эрвину Кишу. И Киш в восторге, в таком восторге, что немедленно исчезает в своем номере наверху, оставив Ирмгард Койн с его женой Гизелой. Он возвращается только через полчаса. Он написал три письма. Одно – Ландауэру, которого поздравил с обретением блистательного автора, второе – своему американскому издателю, порекомендовав ему фантастическую немецкую писательницу и ее новую книгу, третье – друзьям в Париж, которых попросил пригласить Ирмгард Койн с лекцией о современной ситуации в Германии. Койн импонирует не только его восторженность, но и его революционный пыл, боевой коммунистический дух, оптимизм, неустрашимость, уверенность в грядущей победе. «Ты и представить себе не можешь таких людей, – пишет она Арнольду Штраусу в Америку. – И их отчаянной работы во имя новой демократической Германии». Как славно!

Киш рассказывает о своей героической одиссее, случившейся два года назад, в октябре 1934-го, когда он плыл в составе делегации в Австралию на антивоенный конгресс. Австралийское правительство не разрешило ему сойти на берег. В нем усмотрели угрозу безопасности Австралии. Тогда сорок его соратников, уже сошедшие с корабля, наняли моторную лодку, обогнули огромный пароход с Кишем на палубе – и он прыгнул почти с шестиметровой высоты в утлую лодчонку, на которой водрузили антивоенный флаг. Киш сломал ногу, зато ему, в конце концов, позволили выйти на берег, толпа ликовала, и вся мировая пресса трубила об этом происшествии. А в Австралии, как свидетельствует история, движение против войны и фашизма, бывшее до этого группкой маргиналов, превратилось в массовое [29] . И Эгон Эрвин Киш на несколько недель стал его героем.

Есть и менее героические факты. Полтора года он пишет книгу об этой одиссее и никак не допишет. В прошлом году даже поселился здесь на все лето, желая закончить книгу, но до сих пор чахнет над ней. Называться она будет «Приземление в Австралии», и он несколько измученно улыбается, сообщая об этом. Но улыбается. Эгон Эрвин Киш любит над собой посмеяться. Он смолит одну сигарету за другой, рядом с ним вечно толчется кто-то из коммунистов, и вместе они вынашивают планы. Ирмгард Койн им увлечена. Она называет его Эгонеком, так зовут его только друзья.

Она проводит несколько чудесных дней с ним и его женой, загорает в дюнах с Гизелой, плавает, занимается гимнастикой и пишет в Монтгомери: «Я совсем одичала, стала похожа на негритянку в желтом парике».

В один прекрасный день Эгонек предлагает ей поехать с ними в Остенде. В Cafe Flore. «Хочу тебя кое с кем познакомить».

Они едут в трамвае. По набережной снуют курортники, дети в ярких шапочках, солнце, легкая жизнь. Они сидят в Cafe Flore в тени под навесом, глядя на пляж, заказывают аперитив, когда появляются двое. Один – в светлом костюме, жилете с галстуком, с аккуратно подстриженными усами, густой шевелюрой, темными быстрыми глазами; сама уверенность, галантность, прямая спина, этакий элегантный крот в воскресном сюртуке. Следом за ним – невысокий сутуловатый господин в темном пиджаке, узких офицерских брюках, с заметно выпирающим брюшком, галстуком-бабочкой в полоску, хохолком на лбу, нависающими над верхней губой светлыми усищами и слегка раскачивающейся походкой. Печальный тюлень, потерявшийся на суше. Эгон Эрвин Киш и Гизела встречают дружным смехом господина в светлом костюме и представляют его Ирмгард Койн: Стефан Цвейг. Не без робости она протягивает ему руку. В это время Киш подбегает к покачивающемуся тюленю и хлопает что есть силы по спине. «Как? Без короны? Без горностая? Что случилось, старый габсбургский еврей?» – приветствует он, светясь от радости. «Очень смешно, старый большевистский еврей», – раздается в ответ рокочущий смех. Киш, с сигаретой в уголке рта и эйфорией в глазах, начинает общий разговор, прерывая явно затянувшийся обмен любезностями между Цвейгом и Койн, чтобы ускорить сближение и этих двоих. Они дружелюбно пожимают друг другу руки, и Ирмгард Койн видит белые, нежные руки, выступающие из черных рукавов, видит светлые, с бахромой усы, пепел на жилете. «Моя кожа сразу же сказала “да”», – напишет она позднее. Она смотрит на него, в его голубые глаза, замечает плохие зубы, которые он старается скрыть под усами, и его печаль. «Тогда, в Остенде, когда я впервые увидела Йозефа Рота, у меня возникло ощущение, будто передо мной человек, который просто умрет от печали в ближайшие часы. Его круглые голубые глаза были почти безжизненны от отчаяния, а голос звучал так, словно придушенный горем. Потом это впечатление развеялось, поскольку Рот был тогда не только печальным, но и непревзойденным и блистательным мизантропом».

Эти двое в тот вечер затерялись посреди их небольшой компании. Не церемонясь, Рот усаживает ее рядом с собой. Он недоверчив. Она не еврейка, он ее не знает, не прочитал ни одной ее книги. Почему она здесь? Из отвращения к стране, народу, власти, – говорит она. Вот как. А почему только сейчас эмигрировала? Она рассказывает о муже, о матери, о еврейском любовнике в Америке. Рот не спешит верить. Не потому, что считает ее осведомителем. Просто он не может согласиться с ее решением приехать именно теперь. Эмиграция не допускает колебаний, двусмысленности и промедления. Конечно, она произвела на него впечатление. Ведь, не будучи еврейкой, она по своей воле все бросила. И боролась с немецкими властями. Всем сердцем их ненавидя. Чем дольше она говорит, тем более спокойно и жадно он слушает. О Германии, о тамошней жизни, о Берлине. Он не был там три с половиной года. Он хочет знать все.

А ей по душе его любопытство, его внимание к подробностям и широкий взгляд, его расспросы и быстрые, язвительные, всегда неожиданные, точные суждения. Она читала его «Иова», «Марш Радецкого», была очень высокого мнения о них и поражена тем, что в беседе он такой же великолепный, если не лучше, рассказчик, как в своих книгах. Никто не знает, какие из его историй вымышлены, какие реальны. Ему просто нравится рассказывать, особенно вот этой загорелой Ирмгард Койн, которую привел с собой старый Киш. Позже она признается, что ни до, ни после не встречала человека, столь сексуально притягательного, как Йозеф Рот. Каким он был вечером того дня в Cafe Flore. Она пошла бы за ним куда угодно, не медля ни секунды. Только бы слушать и говорить. Быть с ним. И пить.

Это еще одна общая черта, которая их мгновенно сблизила. Они тотчас же поняли, что оба – опытные выпивохи, художники застолья и виртуозы по части обоснования, почему для того, чтобы жить и творить, необходимо пить. «Откроешь газету, и таким идиотизмом покажется тебе то, что ты вообще еще пишешь», – сообщает Ирмгард Койн Арнольду Штраусу, давая понять, что выпивка – это дело принципа. «Если хочешь писать, нужно подавить саму мысль, само знание о грядущем потопе, войне и т. д. Иначе ничего не напишешь. Вот почему нужен алкоголь. Важно только пить правильно и с умом. Профессия художника непоправимо, неотвратимо зависит от расположения духа».