Чтение онлайн

Разгребали завалы снега у дворца шаньюя, у теремов и хором новых «нобилей», разбогатевших на поставках. Слабонервных отправили в лечебные приюты.

Жизнь на Острове-2 быстро восстановилась. Огромный муравейник припал к своим малым делам, выходящим в общение с другими и дающим вознаграждение за труд. В золотом шаре бессмертия, как древние греки.

Наступило трезвое лето 13026 от Великого Похолодания. Странное хрупкое образование племен гуннов и гиксосов не пропало. После долгих лишений, изматывающей штормовой погоды на Великой платформе мы выплыли к новой земле. Думали, что это неизвестный материк, но он оказался большим островом. Похоже, в бескрайнем океане разбросаны острова, как греческий архипелаг, но только бесконечно далекие от материка.

Гиксосы по-прежнему расселились на юге нового острова. Мы стали дружественными странами.

Все изменились, когда народ после пережитого потрясения оставил зло в прежней жизни, может быть, в Ноевом ковчеге властной элиты, исчезнувшем где-то в океане. След пережитого не забывается. Большинство, даже молодые, осознали, что они не вечные, и стали дорожить каждым днем жизни. Кроме многочисленной касты «новых гуннов», не знающих о своем сиротстве. Эти и после катаклизмуса остались теми же, живущими вечно.

Впервые при новом шаньюе народ сам избрал парламент – законодательный орган, который должен был выразить все желания народа в Общественном договоре. В него вошли по квотам представители всех слоев общества, в основном активных крестьян, рабочих-строителей и кухарок, желающих управлять государством. Ученых гуннов там было очень мало, и они не имели веса. Это была настоящая власть народа.

Несчастье не только сплотило, но и связало родственными чувствами собратьев. Никогда так дружно не восстанавливали новый быт.

Новая среда обитания пока освоена по-походному, как в древние кочевые времена номадов – гуннов: расселились в шатрах, кибитках. В то же время шло кипучее строительство: уже возведены основные здания – белокаменные дворцы парламента и правительства из карьеров, найденных вблизи, тюрьма, почта, терем проекторов живых теней, огромная арена для зрелищ с полукруглым амфитеатром на склоне холма. Разобранных бревен огромной платформы, на которой мы прибыли сюда, хватило на строительство целого города.

Новый остров застраивался по-прежнему хаотично. Выжившие архитекторы по привычке воспроизводили терема и хоромы с аляповатыми башенками «для красы», на основе квадрата – земли и круга – неба. Застройка шла без плана, по желанию заказчиков. У нынешних гуннов нет боли за утерянную культуру естественной застройки – произведения искусства народа, жившего много веков назад. Как у мэра Лужка из моего будущего, порушившего дух исторической Москвы ради «псевдокрасы». Хаотичное «окультуривание» ведет к уничтожению истории. Нечего спасать, если утеряно чувство системности и гармонии.

Среди олигархов-строителей выделялся мой старый знакомый купец-ростовщик с круглым щетинистым лицом и бегающими глазами, он по-прежнему финансировал строительство теремов и хором для богатых, наживающихся на поставках.

Мы же, оставшиеся «неоградные», обустраивали восточную часть Острова-2, с густыми лесами, осетровыми реками и пустынным берегом океана. Свободную зону, отданную нам для экспериментов, чтобы на ней построить автономный и самоуправляемый гармоничный мир.

Это было, когда я выходил из амнезии – сна разума, в котором был погружен вместе с гуннами.

Мои рассказы пришельца о потерянной родине, то есть о будущем гуннов (уверен, что мир развивается в целом в одном направлении), как-то повлияли на умонастроения, особенно после ужасного исчезновения на глазах нашего прежнего обиталища и необходимости начинать заново.

Рассказывал о естественной свободе, в которой живут люди моей страны, где нет вранья и лицемерия, жуткого холода в отношениях между людьми. О прекрасных женщинах, избалованных почитанием мужчин. О чудесах познания: новых идеях устройства мирового сообщества; открытии клетки жизни, расшифровке генома человека; «антропоцентрическом повороте» в философии, отвергшем разделение мира на объект и субъект, превратив рациональную науку в единый взгляд на человека; о всемирной информационной паутине мгновенной связи – интернете; о высадке на луну человека, впервые увидевшего нашу планету, похожую на маленький сапфир, который можно закрыть пальцем руки, и аппарате, оседлавшем летящую вокруг солнца с бешеной скоростью комету, на ее мертвой поверхности собравшем доказательства, что жизнь была принесена из космоса. И о диковинных животных-экстремалах, живущих на дне океана у «черных факелов» вулканов.

Конечно, моя исстрадавшаяся душа приукрашивала будущее, из-за постоянного одиночества в средневековье. Я поддерживал в себе эту иллюзию. Видимо, в «отключке» амнезии срывал цветочки на высоком плато всего прекрасного, что было на родине, и все тяжелое забылось. Так люди запоминают в своей жизни только хорошее. А теперь осознал иллюзию, но пусть гунны будут думать, что будущее прекрасно.

Они слушали, забыв обо всем, но тупые, очнувшись, становились недоверчивыми, снова подозревая во мне хитрую темную силу.

Продвинутые же были покорены открытием неведомых благ будущего, и были согласны пойти за мной.

Новые идеи стали распространяться, как огонь по сухой, жаждущей свежей смены траве. Благодаря отчасти и мне, чем горжусь. Время убыстрилось, умнейшие ученые мужи стали развивать науки о духе, хотя они входили медленно в неповоротливую толщу гуннского сознания.

Самое странное то, что называют «отставанием психики от времени» – непостижимые завалы в мозгах, мешающие постичь переворот в сознании в результате появления новых идей, или сформулировать опыт памяти. Наверно, виной тому пришедшая на смену эйфории спасения глухая отделенность друг от друга в своих заботах, от изолированно кипящих деяний.

Я вспомнил мое детство в потерянной родине. Еще застал зарево самой жестокой войны тысячелетия, ставшей последней в истории, потому что человечество, наконец, осознало, что это такое. Поезд, который нес нас на край земли через разорванный воздух надежды. В холодное небо бездомно смотрел – эпоха войны в нем темнела жестоко. Я знал – надо жить, для неведомых дел, теплушкой продленья несомый к востоку.

Это предопределило мою судьбу – убегал в иные области безграничной близости к миру, видимо, навеянные вечно сияющим заливом, над которым вздымался наверх, на сопки мой родной городок.

Как всякий ребенок, я был расположен к загадочным другим людям, поддавался как теленок их теплу, и спешил подстроиться, если они желали общаться. И остро чувствовал пренебрежение мной, резко рвал связи. Мог даже полезть с кулаками.

Короче, был всеотзывчивым одиночкой.

Оттуда возник страх обнажиться. Стал одним из тех, кто до последнего обходит острые углы, задыхается, пока не дошел до дна, чтобы, наконец, отчаянно оттолкнуться и выскочить пробкой из воды. Не мог говорить открыто, хотя мог бы многое сказать, о чем все молчат. Даже здесь, на острове – о странном желании гуннов видеть в святых мучениках летописей лишь слепое благородство стоиков, как будто это конечная цель цивилизации. О желании видеть в искусстве лишь нравственные смыслы, словно на них кончается существование. Об официальном вознесении трудоголиков на пьедестал, когда не видно смысла, ради чего нужно так корпеть. И почему нужно восхищаться победами в войнах – кровавом и омерзительном деле, хотя есть иные великие победы разума, как открытия в науке и культуре гуннской цивилизации.