Чтение онлайн

И вставала в памяти моя бедная жена, или это Ильдика, с которой мы стояли на одиноком утесе? И снился умерший ребенок, иногда приплывавший во сне в какой-то темной воде, и в ответ на захлестнувшую меня безнадежную отраду молча и всепрощающе уплывающий в теплую тьму. Может быть, это наш не рожденный ребенок?

Это было так тяжело, что снова усилилась ностальгия. Не помогала даже Свободная зона, где я создавал уголок свободы и счастья.

Со скорбью я наблюдал за невинной красотой молоденьких девушек на экране теней. И понимал, что вряд ли уживусь с такими, и боялся любого сближения.

Меня познакомили с девушкой-добровольцем, их было много, приходивших работать в нашей Свободной зоне бескорыстно. Она привлекала сексуальным обаянием. Хотелось видеть в новой женщине нечто недоступное. Вернее, то, что за ее красотой, за наслаждением. Нечто вечно женственное, заложенное природой недостижимое, как мечта.

Новая женщина приняла меня в свое родное лоно. И я понимал, чем лечит жизнь, и как уходит острая боль по погибшим близким. Дорогое возникает от осознания неизбежности потери, и от самой потери. Что это такое? Почему живая материя, выпавшая из вакуума потенциального напряжения-энергии, так больно уходит обратно в ту пустоту?

Она смотрела на меня с восхищением. Из любимого мужчины я постепенно превращался в высшее существо, а она – в мою поклонницу. И уже не смела называть меня интимными словами.

Самоотверженность любовницы, исполнявшей мои любые желания, внешне раздражала, хотя понимал, что никто так не будет любить, и, может быть, помирать мне вместе с ней. Каждый из нас по-своему переживал неслиянность нашего существования – облегчающую длительность моих отлучек на работе, радостные встречи, и скуку долгого общения.

Я был холоден к ней. У нас не было детей – я не жалел об этом. Странно, а ведь был счастлив, когда узнал, что Ильдика беременна.

Ее же угнетала моя холодность, словно я украл ее жизнь.

Она привыкла быть полузатворницей на женской половине гуннского дома. Хранительница очага, как жены средневековья. Они не могут расстаться с мыслью о покорности, всем существом, мужчине, не зная, что это путь в тупик, так умирает любовь.

Семья, казалось мне, далеко ушла от традиции предков находить в ней убежище, единственно возможную отдушину внутренней свободы среди безразличного броунова движения остальных отдельных особей.

На моей родине давно изменилось это убежище свободы. Странный холодный ветер современности выветрил иллюзию исцеления в семье. Человеку захотелось распахнуть душу всему мирозданию, манящему невиданной кривизной великих катастроф.

Это сбрасывало с пьедестала бессмертия даже любовь – полет в метафизическую безграничную близость, после становящуюся будничной привычкой. «Звезды» попсовой эстрады обычно не хотят иного, кроме той безграничной любви, забывая, что она проходит. Но иллюзия ее бессмертия, наверно, лечит, как вера.

Я внезапно уходил в себя. И мы замыкались, как будто навеки.

Боль и жалость к другому объекту возникает, когда долго притираешься к нему. У меня было чувство любовника, прожившего с женщиной недолго, но связь оборвалась, еще не придя в состояние прочной успокоенности давно жившей пары, для которой смерть одного означает смерть другого, – нет, все было отчаяннее и легче. И только свежий ветер, откупоривающий семейную ячейку, мог снова оживить связь.

– Прости, если можешь, – однажды сказал я безнадежно.

И она ушла. Наверно, меня уже ничто не утешит. Я не мог забыть Ильдику.

Новый вождь Теодорих II пригласил нас в свой дворец. Мы встретились с ним перед предстоящим всенародным вече по случаю празднования очередной годовщины великого Спасения.

Тут все было, как у прежнего шаньюя. Множество помещений администрации, одинокий бассейн, тренировочные снаряды. И гурьба охранников.

Тео был одет официально, в парчовой накидке, расшитой золотом, на голове золотой обруч с зубцами, похожий на корону. Его остроносый профиль хорошо ложился на медаль, которая сейчас чеканилась на золотых монетах. Он приобрел новые черты, стал властным и раздражительным. Потому что столкнулся с новой бюрократией – безответственными недоучками, норовящими урвать что-то для себя на хлебных местах.

Мы стояли перед ним, как на приеме. Старейшина движения «неоградных» Эдекон, с открытым лицом и волнистыми волосами до плеч, в распахнутой свободно фуфайке, кося в сторону подслеповатыми глазами, говорил:

– Давно пора открыть шлюзы, дать свободу.

«Неоградные» одобрительно загалдели.

Тео вздохнул.

– Хорошо бы… Да, все возрождается снова, как птица Феникс. Что бы ни делал, как бы ни применял власть. Жизнь меняется не так скоро.

– Еще не прошел момент, когда можно полностью обновить власть. Мирными средствами.

Тео пояснил:

– Где мне взять специалистов управления? Других у меня нет. Приходится строить из старого материала.

Я сказал:

– Профессионализм возникает, когда принимаешь дело близко к сердцу. Как мы.

– Это не ответ, – заволновался Эдик, еще больше кося глазами. – Что дальше?

– Что дальше? Будем постепенно добиваться процветания, свободы и демократии.

– А за это время вы начнете защищать себя, и переродитесь.

Тео строго спросил:

– У вас есть программа? Отдай вам власть, и за это время, при нашем ускорении жизни, может рухнуть мир. Вы будете у меня советниками.

– Есть такая программа! – воскликнул Эдик. – У нашего пришельца.

– Я вам отдал восточную часть Острова. Вот там и экспериментируйте.

Тео скептически усмехнулся. Пусть попробуют построить свое общество, какое жаждут. Какая самоуверенность – считать, что сами справятся! Что они знают о том, что происходит? Да, возможно, они уверены, куда надо идти. Скорее, это слепое желание обновить наступившее однообразие, все равно каким путем. Все еще жива мечта об освобождении! О прекрасной жизни! Сколько раз это было…

Конечно, было бы облегчением – сбросить тяжесть ответственности на соратников. А что дальше – с историей? Нет, полностью довериться соратникам нельзя.

Я почему-то молчал. Разочарованно думал: для одних история – это времена, когда можно спрятаться на бездельных полянах суверенной природы, чтобы сохранить свою идентичность, а для других – бесшабашное взятие на себя безответственности, чтобы накуролесить такое, что со священным ужасом запомнит память веков.

– Ты бы пришел к нам, Тео, – просил Эдекон. – Увидел бы, что мы уже совершаем мирный переход к новому типу общества! Пусть в отдельно взятом месте.