Остров на карте не обозначен
Шрифт:
Смуров стоял перед ним между автоматчиками с непокрытой головой, высокий, прямой, подтянутый, словно отлитый из металла. Посеребренные сединой волосы слегка прикрывали большой умный лоб. Мужественное исхудалое лицо с крупными заострившимися чертами оставалось непроницаемо спокойным, непреклонным. Длинные костистые руки были опущены впереди — держали поношенную шапку-ушанку. И сильные узловатые пальцы — пальцы рабочего человека — не дрожали перед тем, что в наступивший час ожидало их там — в гестапо…
«В нем нет перед нами страха… — вдруг понял Реттгер. — Как и у тех двоих…»
3
Мысли Реттгера перебил стук в дверь. В кабинет вошел помощник Хенке — гестаповец Штурц.
— Разрешите, господин штандартенфюрер? — спросил он с порога. — Неотложное дело…
— Ну, подходи. Докладывай, какое еще новое неотложное дело появилось… Только конкретно и коротко! Штурц быстро прошел к столу и подал Реттгеру вчетверо сложенный листок тетради.
— Листовка, господин штандартенфюрер!
— Аа-а, наконец-то! — Реттгер развернул листовку и, расправляя ее, брезгливо остановился взглядом на следах эрзац-хлеба, которым, видимо, ее приклеивали. Повернув листовку текстом к себе, он с интересом уставился в карандашные строки.
Остро всматривался через стол в листовку и Смуров… Вот, кажется, и нашлась она — последняя, восьмая… Роковая восьмая.
— Ну, вот ты и попался! — злорадно сказал Реттгер, взглянув на Смурова. — Теперь уж некуда тебе податься… И твоим помощникам — тоже… Все ваше «братство» уничтожим на корню! Не оставим и следа!…
Смуров молчал. Он казался по-прежнему невозмутимо спокойным. И только забившиеся жилки на висках могли бы сказать, чего стоит ему это спокойствие…
— Где вы ее обнаружили? — спросил Реттгер Штурца. Штурц взглянул на Смурова.
— Можно сообщить это вам по секрету, господин штандартенфюрер?
— Можно и по секрету.
Штурц приблизился к Реттгеру и почтительно прошептал ему что-то на ухо.
— Та-а-ак, — протянул Реттгер и бросил на Смурова взгляд, не предвещающий ничего хорошего. — Ну, а теперь переводи вслух! — приказал он Штурцу, протягивая ему листовку.
— Я же не знаю русского, господин штандартенфюрер, — отступил Штурц в сторону.
— Ээ-э, забываю, что ты и Хенке — такие… А где переводчик?
— Сейчас доставлю, господин штандартенфюрер! — Штурц поспешно вышел.
— Пусть он переведет! — предложил Хенке, указывая на Смурова.
— Нет! — резко отрубил Реттгер. И, обращаясь к Смурову, спросил: — Ты давно староста лагеря?
— Четыре месяца, господин полковник.
— Почему все направленные к славянам «капо» были перебиты?
— Их ненавидели, господин полковник.
— «Ненавидели»? Это за что же?
— Все они были доносчиками, господин полковник. А доносчиков, по русскому обычаю, убивают.
— Ах ты мерзавец! — Реттгер стукнул кулаком по столу. — «По русскому обычаю»!… Но, негодяй, у нас ты заговоришь по нашему обычаю!…
— Мы устроим с ним разговор об этом обычае в гестапо, господин штандартенфюрер! — немедленно отозвался Хенке. — Заодно с разговорами о листовках…
Реттгер зловеще посмотрел на Смурова и спросил Хенке:
— Сколько за эти четыре месяца там убили наших?
— Их перебили там раньше, господин штандартенфюрер! — доложил Хенке. — Еще до него… А за последние месяцы там убиты только трое… Славяне…
— За что же славяне убили своих? — спросил Реттгер Смурова. — По какому еще обычаю?
— По тому же самому русскому обычаю, господин полковник. Измена и предательство для русского человека — самое страшное преступление. Они были предателями…
— Это были твои люди, что ли, Хенке?
— Так точно, господин штандартенфюрер…
В дверь снова постучали. Вошли Штурц и переводчик.
— А, Вирклих… На, переведи! И не торопись…
Вирклих взял листовку и начал медленно переводить:
«Товарищи! Братья! Друзья!
Наша славная Красная Армия продолжает победно наступать! Уже полностью освобождена от немецко-фашистских захватчиков вся территория нашей Советской Родины! Освобождены и другие славянские страны. Миллионы фашистских поработителей сложили свои головы на нашей земле! Уничтожены и захвачены тысячи и тысячи вражеских самолетов и танков. А сегодня оперативная сводка советского командования сообщает, что наши доблестные войска после кровопролитных сражений овладели столицей Германии — Берлином!
Бои перешли на территорию фашистской Германии. Еще несколько месяцев борьбы — и настанет полная победа и наше освобождение! Мужайтесь! Не падайте духом! Берегите себя! Нас не забудут и не оставят на этом проклятом острове!
Да здравствует грядущая победа!»
— Что скажешь, Хенке? — спросил удовлетворенный Реттгер. — Что нам предпринять дальше?
— Теперь мы перевернем славянский лагерь вверх дном, господин штандартенфюрер! — поспешил ответить Хенке, довольный, что листовка наконец найдена и гроза со стороны штандартенфюрера миновала. — Разыщем всех, кто занимается этим делом, кто пишет такие наглые воззвания, кто распространяет их. Будьте уверены, господин штандартенфюрер, до всех докопаемся! И пощады никому не будет!…
Реттгер недовольно поджал губы.
— А что скажешь ты, Штурц?
— Я предпочитаю действовать по вашим указаниям, господин штандартенфюрер! — отрапортовал Штурц. — Уничтожим поголовно всех замешанных в этой организации! Чтобы не осталось и следа, как вы выразились!…
— Ого, как вы оба разошлись, — поморщился Реттгер. — Но оба вы плохо, видно, думали, когда слушали… Этак вы переломаете столько рук, что и работать будет некому. — Реттгер взглянул на Смурова. — А что думаешь об этом ты, староста? Тебе ведь тоже отвечать за это придется.
— Мое мнение разойдется с вашим, господин полковник.
— Ничего. Я разрешаю тебе высказаться так, как ты думаешь. Мне надо тебя послушать.
— Я думаю, господин полковник, что в этом деле вреда никому никакого. Ясно, что написал это какой-то отчаявшийся одиночка. Захотел подбодрить себя и своих товарищей. И это — хорошо. Меньше будут от отчаяния лезть на конвоиров, нарочно подставлять себя под пули… Будут на что-то надеяться. И даже лучше работать. Какой же и кому от этого вред, господин полковник? И отвечать мне в этом не за что…