Чтение онлайн

– Мой-то, дьявол здоровый, не принес домой ни крупинки, – сказала одна брюзга, увидав одежду, покрашенную в красное. – А у меня два таких пальто ждут покраски уже три месяца, а в красное их красить нечем. Ну ничего, недолго ему ждать, вот я до него доберусь! – сказала она.

– Ради всего святого, – сказала ей другая женщина, – оставь ты его в покое!

Совсем скоро эта зануда сидела у себя дома, как раз когда ее муж вернулся домой с холма с большим мешком торфа.

– Ох и чертова работа, Шивон, у меня от этакой тяжести в спине все жилы полопались, – пожаловался муж.

Он думал, что ей станет его жалко, но вышло не так, а как раз наоборот.

– День впустую прошел, коли у тебя от этакой тяжести бедренная кость из гнезда не выскочила! Ты давно уже ничего ценнее такого мешка мне в кухню не приносил, – пробурчала Шивон, сверкая глазами.

– Даже и не знаю, когда это я бросил какой-нибудь мешок, который стоило отнести домой, – удивился он.

– Да ну тебя, дьявол! А чай ты разве не бросил? Тот чай, без которого мои пальто дожидаются покраски уже три месяца?

– Ох и злобы же в тебе, а ведь такая маленькая женщина, – сказал он.

– А что удивительного, что я такая, когда в соседнем доме три полных ящика чаю, а у меня его и щепотки нет, чтобы курице бросить!

– Да тебе уже все равно, что у тебя есть, чего нет и чего тебе надобно, потому как ты чисто с ума сошла, – сказал ей муж.

– Да чтоб тебе пусто было! Вот же вещь, которая и у всех прочих есть, и у тебя должна быть! – завопила хозяйка. – Да пусть мне ухо отрежут, если тот, кто принес себе те ящики, сделал это без пользы для себя. И вообще: не бывает бесполезных товаров в таком изукрашенном ящике, законопаченном по шву изнутри, чистом и ярком, как шиллинг, и еще отделанным свинцом вокруг, – добавила она.

Шон-старший был покладистым, добродушным человеком, но когда жена выместила на нем всю свою злобу, он всерьез этой брюзге всыпал.

В один из дней на следующей неделе эта приставучая баба снова отправилась к соседке, у которой были пальто, безупречно крашенные чаем. Но у той для нее в этот раз была очередная история про чай и про новую пользу, которую она от него получила. У соседки водились две свиньи, которые едва не померли от голода, но с тех пор, как она принялась заваривать им чай и добавлять туда щепотку муки, они стали возиться в навозной куче брюхом кверху и «скоро будут жирными и здоровыми».

– Ну, стыд и позор моему мужу, который мне-то в дом ни чаинки не принес, – заявила брюзга. – И это притом, что у нашего очага две свинки, которые вынуждены поедать собственных поросят от голода, а сами они сплошь кожа да кости, и им всего год от роду!

– Ой, ну теперь-то уж время упущено, хорошие мысли всегда приходят поздно, чего и жалеть-то? – заметила соседка.

Склочница-баба явилась домой и просто не могла дождаться, пока вернется Шон, чтобы снова с ним сцепиться. Она устроила мужу настоящий разнос.

– Ну надо же, – сказал Шон, – а мало других, кто выбросил такой ящик?

– Если и нашелся еще один такой дьявол, он такой же дурак, как и ты!

В этот раз она наконец допекла Шона по-настоящему – так, что пришлось соседям прийти разнимать их.

На следующий день Шон взялся за дело. Он притворился, что едет в Дангян купить муки на корм свиньям. Попросил немного платья у одного, немного у другого, а затем пустился в путь и не останавливался, покуда не добрался до города. Один родственник оплатил Шону расходы на дорогу, и с тех пор он никогда больше не возвращался домой.

Сборщик с севера

Однажды поздно вечером неожиданно задул очень сильный северо-западный ветер. Выглянул я на улицу, чтобы пройтись немного по гостям на ночь глядя, да поморщился от такого холода, вздрогнул и отпрянул обратно в дом.

– Не мог бы ты сделать мне одолжение, – попросила меня мать, – откажись сегодня от своих гулянок: ночь холодная, дикая. А в компании старого Томаса тебе будет веселее некуда.

– Так и сделаю, мама, – сказал я ей, подвигаясь поближе к очагу.

Томас Лысый отродясь не держал во рту трубки. Но клубы дыма из трубки моего отца в этот раз уступали только дыму от очага.

– А ты правда потратил на табак больше, чем двое остальных вместе взятых? – спросил я его.

Двое остальных – это старый Томас и моя мать, у которых никогда не бывало трубок.

– Потратил, и еще как, – согласился отец. – Эта трубочка обходится мне в пятьдесят пять шиллингов каждый год.

– Ладно, это долгая история, довольно о ней. А вот ты можешь мне рассказать, кто бил пристава с севера прутом в тот день, когда на берегу собирали овец?

– Как раз мне об этом стоило бы рассказать, – вмешался Томас. – Ведь прут, который свершил это дело, был в моей собственной руке.

– Благослови тебя Бог! – воскликнула мать, прерывая меня. – Мне много раз доводилось слышать про этот день, но я никогда не слыхала, ни кто это сделал, ни как.

– Да неужели? – сказал Томас. – Ровно за месяц до этого он собирал ренту, и я ее отдал. Разумеется, потому что сумел ее заработать, и он еще был мне премного благодарен за то, что ее получил. Но когда в этот самый день всех овец и баранов вывели на пляж, был у меня среди них один на примете – превосходный валух[62] размером с корову. И этот разбойник тоже высмотрел его среди всех прочих. Большинство овец уже согнали, когда какой-то человек подошел ко мне и сказал шепотом:

– Твой большой валух привязан среди овец бейлифа.

– Ты ошибся, – сказал я ему. – Я свою ренту выплатил в последний день, когда он был в деревне, а следующий месяц еще не прошел.

– А не пошел бы ты к дьяволу, я-то сам вчера ее выплатил. Твой баран привязан среди овец бейлифа.

– Но, Томаc, не хочу забегать вперед и прерывать твой рассказ, – сказал я ему, – однако, должно быть, это сильно тебя рассердило.

– Да я просто себя не помнил от ярости! И на того, кто мне это прошептал, я обозлился больше всех: решил, что он просто надо мной издевается, – ответил Томаc.

– Ну и, – снова оживился я, – что же ты тогда сделал?

– Я направился туда, где были привязаны овцы, и взял с собой большой прут с толстым концом. И как подошел к этому месту, так сразу увидал этого барана.

– Значит, тот, кто шептал, тебе не соврал! – сказал я.

– Ну конечно нет! – ответил Томас.

– И что же ты сделал потом? – спросил мой отец.

– Я наклонился, чтоб отвязать его поскорее, но, клянусь, это чудище бейлиф оказался рядом со мной раньше, чем я успел распутать барана хотя бы наполовину, и решительно велел мне держаться от него подальше. А я заявил, что это мой и я не хочу, чтоб его привязывали вместе с прочими овцами, потому как для этого нет никаких оснований; и если б я знал, кто его привязал, ему бы это просто так с рук не сошло. «Это я его привязал, – сказал пристав, – но не твое это дело, и не трогать этого барана я тебя тоже заставлю». И тут пристав вцепился в меня обеими руками, чтобы оттащить от барана.