Чтение онлайн

Уедем подальше на север – и обвенчаемся там.

И спать будем сладко как дети под птичий ликующий гам.

Никто тебя так не полюбит, как я полюбила тебя.

Никто тебя так не ревнует, бессмертную душу губя.

Вот песня, которую я пел на собственной свадьбе, а кроме нее не пел ничего больше. Я хорошо знал, как ее исполнить, и, кроме того, отлично помнил мелодию. Пока песня не закончилась, можно было подумать, что все люди в доме, от мала до велика, лишились дара речи. Всех, кто был там, очаровала и сама песня, и то, как ее исполнили.

Я сказал себе, что запишу ее здесь, раз уж все равно все записываю, а также потому, что нет ничего дурного, если в книге будет полдюжины отличных песен. Будь моя воля, я непременно разместил бы там и сям в этих записках полдюжины хороших песен, но решаю не я. Надо мной есть голос уважаемого редактора[106], который проживает в Ирландии, и коль скоро я согласился признавать этот голос, должен поступать так, как он велит.

Я был женат всего не больше месяца, когда почти все добрые люди с Острова едва не потонули во время похорон Шемаса-старшего, отца Пади Шемаса. Едва лодки пошли по Пути[107], как налетел жестокий шторм, который не оставил ни на ком и нитки сухой, вот им и пришлось пережидать до второй половины следующего дня, когда погода была ненамного лучше.

Глава шестнадцатая

Я режу торф. – Поэт: «Погоди немного, день долог». – Лов рыбы: нэвоги и ловушки. – Home Rule на Большом Бласкете! – Продажа рыбы в городе Кахарь-Сайвинь. – Три женщины и порванный жилет. – Насмешки и пересуды. – Еще одно путешествие к Ив-Ра в поисках лодки. – Остров Дарьвре, долина Лэм и старый рыцарь.

Я режу торф

Каждый раз, когда я принимался за какую-то важную работу, хуже всего мне удавалось резать торф, в особенности когда поэт был жив и все еще мог приходить на холм. Он был уже старый и дряхлый, но все еще следил, как пасется его черная корова.

В тот день я собирался поработать на южной стороне Острова. Было очень тепло, светило солнце, и я решил погреться, совсем немного, как вдруг услышал над собой голос и внезапно узнал его. Я хорошо понимал, что это не голос выходца с того света, но – да простит меня Бог! – с тем, кто был его обладателем, я искал встречи еще меньше. И вовсе не потому, что он был мне противен, а потому, что каждый раз из-за него целый день я ничего не делал.

– Эй, погоди немного, день долог, – сказал поэт.

В этот раз он пришел с северной стороны холма и заметил меня.

– Видишь эти скалы на юге? Это Скеллиге[108]. Мой отец сражался там в битве.

– Но как же это случилось? – спросил я его.

И пусть я совсем не знал ответа на этот вопрос, я совершенно не сомневался, что будет после, поскольку понимал, что вряд ли смогу избавиться от поэта, пока он не расскажет мне всю историю в подробностях, лежа на солнышке пузом кверху.

– Корри – так называют птенцов бакланов, когда они уже повзрослеют и поживут достаточно. Бакланы выводят птенцов на самом маленьком из островов Скеллиге, и единственное, что на нем видно, это молодые птицы, они там повсюду. Туда приплывала лодка, и в ней двенадцать гребцов, которые наблюдали за скалами. Их посылал владетель этих земель, и им очень хорошо платили. Однажды ночью пришла большая лодка из Дун-Хына. В ней сидело восемь человек, и они гребли без остановки, покуда не достигли скал – аккурат к рассвету. Они выпрыгнули из лодки и принялись набивать ее птицами. Им не так уж сложно было достигнуть свой цели, а каждый молодой птенец весил как жирный гусь.

Тогда капитан остановил их и сказал, что для такой лодки уже достаточно. Он велел им возвращаться на судно, чтобы все могли пуститься в обратный путь. Так люди и поступили без промедления. Их большая лодка была нагружена ценными трофеями, и им не терпелось отправиться в обратную дорогу.

Когда вышли из-за скалы, чтобы направиться в залив, они увидели перед собой самую настоящую патрульную лодку, которую до сих пор не замечали. Патрульное судно тотчас поравнялось с их лодкой, и им приказали немедленно передать туда всех птиц. Они сказали команде из Дун-Хына, что не отпустят их, потому что и сами они, и их лодка теперь арестованы, а если моряки не пойдут с ними, пусть пеняют на себя, если кончат жизнь с петлей на шее. Но люди из Дун-Хына не стали отдавать птиц, а раз так, один патрульный прыгнул к ним на борт, привязал веревку к носу лодки, и прочие патрульные принялись сильно и упорно тянуть ее – со всеми людьми и птицами, чтобы их захватить. Примерно через четверть мили случилось так, что один гребец с лодки с птицами вскочил, схватил топор и перерубил веревку. Это привело патрульных в бешенство. Они подплыли снова, и несколько человек прыгнуло в лодку. Все стали драться и бить друг друга в кровь веслами, топорами и всяким инструментом, что попадался им под руку на лодке. Лодка, перевозившая птиц, победила в этой битве, хотя они дрались ввосьмером против двенадцати. Моряки из Дун-Хына побили другую команду так, что те неспособны были шевельнуть ни рукой, ни ногой. Победители перепрыгнули в патрульную лодку и пробили дыры в ее обшивке. Затем они оттащили лодку в залив и бросили на произвол судьбы.

На патрульной лодке был сын вдовы, который пальцем никого не тронул в драке, и он сказал им:

– Позор вам всем за то, что вы оставили меня на верную смерть – того, кто не причинил вам никакого вреда.

Тогда капитан сказал ему:

– Если поднять на твоей лодке парус, как по-твоему, сможешь ты под парусом добраться до земли?

Тот сказал, что сможет. Двое моряков прыгнули в лодку, подняли ему парус, а потом подтолкнули ее в сторону земли. После того как всё это проделали, те двое, что ставили парус, передали, что два человека в патрульной лодке едва дышат. Затем лодка из Дун-Хына достигла своей гавани – вся разбитая, изрубленная, изломанная и нагруженная до краев.

– Но, – сказал я поэту, – у тебя есть какие-нибудь сведения о патрульной лодке из Ив-Ра?

– Да. Парень, которому поставили парус, довел лодку до земли. Двое в ней умерли, а всех прочих отправили в лазарет. Охота с тех пор сошла на нет, за скалами больше не наблюдали, да никто уже и не ест этих птиц в наши дни.

Рассказывая все это, поэт говорил легко и спокойно, без труда и спешки, а потом заметил:

– Пожалуй, нам стоит нарезать еще немного торфу. Скоро подойдет время ужинать, – сказал он, вставая и помогая мне подняться. Я поднялся следом за ним и заметил, что солнца почти уже не было видно. Лучшая часть дня пропала зря, а я все еще не нарезал три корзины торфу, чтоб нагрузить осла. Где же работа, которую я должен был сделать, выходя с утра из дому? И еще одна мысль промелькнула у меня в уме: не могло ли быть так, что поэт нарочно выбрал именно меня из всех, кто жил на Острове, чтобы тратить впустую мое время? Потому что я никогда не видел, чтобы он уделял столько внимания кому-нибудь другому, а только мне.

Эти мысли потрясли меня настолько, что я решил: в следующий раз, как поэт попадется мне навстречу, не говорить ему ни слова, и тогда, наверно, ему придется оставить меня в покое. Но это была задумка, которой я так никогда и не воспользовался. И очень этому рад.

Лов рыбы

В те времена на острове не было ни нэвогов, ни чего похожего на них. Были только большие лодки с командой из восьми человек. На каждой был тяжелый невод, к основанию которого были привязаны камни, чтоб он мог уходить под воду, а наверху – пробки на шнурах, чтобы помогать ему держаться на плаву, то есть чтобы удерживать сети на поверхности, когда их забросят с лодки. Были и маленькие лодки, которые и старые рыбаки, и ребята помоложе использовали для ловли на крючок. Они часто были полны рыбой, которую удавалось поймать только таким способом.

Вскоре после этого кто-то рассказывал, что два рыбака с Острова оказались в Дангян-И-Хуше в ярмарочный день, оба пьяные, и там купили у кого-то нэвог. И это все была правда, потому что совсем скоро нэвог пришел на Бласкет и неслыханно удивил весь Остров. Женщины, мужья которых сидели в этой лодке, принялись тихонько причитать и всхлипывать, потому что увидали этакую утлую скорлупку. Те два молодых парня подошли к ним и сказали:

– Да пораскиньте вы мозгами, разве мы двое не обслужим вас точно так же, если ваши потонут?

Никогда еще эти ребята не слыхали таких проклятий, как от тех двух плакальщиц, которые посчитали, что с ними обошлись, скажем так, без всякого сочувствия.

Я тогда стоял неподалеку от тех женщин, и замечание ребят доставило мне пару веселых минут: ну представь себе, двое парней готовы заняться безутешными женами сразу, как только мужья их покинут! С этими самыми двумя ребятами я потом еще немало повеселился.

Через несколько дней я пошел на холм, чтоб заготовить торф, и увидал внизу, прямо подо мной, самый настоящий нэвог, а в нем кучу каких-то вещей, которые выбрасывали в море. Но я сдержался и поспешил дальше со своим грузом торфа. Придя домой, я рассказал обо всем, что видел, но мне едва ли поверили. Как мог там оказаться нэвог, если их вовсе не было на побережье? Больше того, что они там выбрасывали и какая им польза с того, чтобы выкидывать что-то в море?