Чтение онлайн

Ходить во храм, на бедных не скупиться.

Что дорожает, продавать немедля,

Игры и роста всюду сторониться,

Совсем их избегая, сколько можно.

Счета писать так, чтоб не ошибиться{23}.

Основные рыцарские добродетели: храбрость, мужество и стремление к подвигам, служение прекрасной даме — совсем не упоминаются, изящество и красота — отступают на второй план. Одной из главных добродетелей становится умение наживаться, «дешевле покупать, дороже продавая». Джованни Морелли приступает к воспоминаниям с целью «воздать почесть и похвалу доблестной, доброй и святой жизни как нас самих, так и потомков, которых господь дарует нам»{24}. Им движет также стремление показать «подлинно древнее происхождение» рода, к которому он принадлежит. Однако Морелли гордится своим родом не потому, что он знатен: его предки, поселившиеся во Флоренции примерно за 300 лет до его рождения, были людьми, не имевшими состояния. Некий Каландро занимался окраской сукон; его потомки, постепенно включая в круг своих операций также ростовщичество, сукноделие, торговлю, все более богатели «с помощью бога и благодаря своему немалому уму»{25}. С восторгом рассказывает Морелли об отце, многократно увеличившем имущество и достойном поэтому «высшей славы»: «…все его смелые, полезные, мудрые и добрые сделки… столь значительны и так искусно проведены, что мой ум не в состоянии уразуметь это», — заявляет он{26}.

Гордость звучит и в рассказе Бонаккорсо Питти о том, как он благодаря своей сметке оказался «весьма счастлив… в самых что ни на есть рискованных товарах, т. е. в лошадях и вине»{27}: купив в Париже 110 бочек бургундского вина и узнав вскоре, что в одну ночь вымерзли все виноградники Бургундии, он спешно отменил приказ управителю о продаже вина по обычной цене и продал его позднее сам, повысив цену и заработав на этом 400 золотых франков. В глазах многих современников заслуживал уважения и человек, который приобрел или сохранил состояние посредством хитроумных уловок. Писатель и политический деятель XIV в. Франко Саккетти повествует, как «весьма предприимчивому купцу» удалось избежать обложения имущества налогом благодаря тому, что он распустил слух о своем разорении. «Я считаю его достойным вечной памяти, — заключает Саккетти, — как дельца, проницательного во всех отношениях»{28}. Это перекликается с откровенными рассуждениями Морелли о том, каким образом эффективнее уменьшить налоговое бремя: «Никогда не хвастайся большими доходами, большим богатством. Делай обратное: если ты нажил тысячу флоринов, говори, что [нажил] пятьсот… Не обнаруживай [их] своими расходами: если ты владеешь десятью тысячами флоринов, веди такой образ жизни, как если бы имел пятьсот, и показывай это своими словами, своей одеждой и одеждой своей семьи, образом жизни, слугами и лошадьми… Никогда не признавайся никому — ни родственнику, ни другу, ни компаньону». И далее: «Сетуй всегда на тяжесть налогов: говори, что ты не должен был бы платить и половины, что у тебя долги, большие расходы, обязательства, оставленные твоим отцом, что ты понес убыток в торговле»{29}.

В то же время у многих пополанов типичное для средневекового бюргера представление о скромном, соответствующем его положению образе жизни вытесняется жаждой роскоши. С этой целью подчас заключаются выгодные браки. Алессандра Мачинги, вдова изгнанного в 1434 г. из Флоренции и потерявшего имущество Палла Строцци, в письме сыну с радостью сообщает об обручении своей дочери Катарины с богатым купцом, владельцем шелкодельческой мастерской Марко Паренти. Значительную часть письма составляет детальное описание подарков, сделанных Марко невесте; «так что когда она покинет дом, на ней будет наряд стоимостью более чем 400 флоринов». Само же отношение Катарины к предстоящему браку не интересует мать. «Я не знаю, довольна ли девушка», — замечает она мимоходом{30}. Впрочем, целью брака могло быть также упрочение положения в обществе и продвижение по социальной лестнице. Бонаккорсо Питти пишет, как он «приехал во Флоренцию и. решил здесь жениться.

Зная, что Гвидо ди мессер Томазо ди Нери даль Паладжо — самый видный и уважаемый человек во Флоренции, решил я получить невесту из его рук, какую он захочет дать, лишь бы она была его родственницей»{31}.

Если же купец и остается верен идеалу бережливости, этот идеал утрачивает средневековое значение: к бережливости склонен нередко тот, кто хочет преуспеть в своем деле. «Прекрасная и великая наука — умение добывать деньги, — заявляет Паоло да Чертальдо, — но еще более прекрасным и великим свойством является умение расходовать их умеренно и там, где это требуется»{32}. Такого типа купец склонен к крайней осторожности во всем — не только в делах, но и в сфере политики, где всегда могли произойти неожиданные бури и пертурбации. Морелли предельно откровенен в поучениях: «…всегда общайся с теми, кто обладает властью в государстве, подчиняйся их воле и приказам. Остерегайся порицать их начинания и дела, даже если они дурные; храни молчание или отзывайся о них только с похвалой…». Более того: «…если кто-либо хотя бы намеком выскажется против тех, кто правит, не слушай и всячески избегай его»{33}. Следует добавить, что это говорит не скромный торговец среднего достатка, а богатый и влиятельный купец, который несколько раз занимал во Флоренции политические должности, включая даже пост гонфалоньера справедливости (в 1441 г.). Для «делового человека» характерно стремление укрыться за стенами своего дома, когда в городе происходят народные волнения. Чертальдо остерегает читателя: «Не спеши выйти, если народ пришел в беспокойство. Оставайся дома и делай вид, что ты ничего не знаешь. Таким образом ты избежишь ссор и неприятностей и останешься в безопасности»{34}.

В условиях острого экономического соперничества быстро нажитые состояния подчас еще быстрее исчезали. Поскольку правительства часто сменяли друг друга и их судьбы разделяли поддерживавшие их партии, многие богачи, связанные с потерпевшей поражение группировкой, приговаривались к изгнанию с конфискацией всего имущества. Такова была судьба Палла Строцци, которого гуманист Леонардо Бруни ранее называл самым счастливым человеком во Флоренции.

Эта невозможность предугадать будущее нашла свое выражение в представлении о фортуне, от которой зависит судьба людей. Фортуна, приносящая данному человеку счастье или несчастье, нередко выступает на передний план в хрониках, написанных купцами, и в их письмах. Джованни Ручеллаи пишет сыновьям: «Поистине очень трудно пускать в оборот деньги и сберечь их, и многое зависит от фортуны. Лишь немногие умеют распоряжаться ими [деньгами] при всех превратностях судьбы, во всех изгнаниях и падениях»{35}.

Однако признание изменчивости фортуны не означало пассивного подчинения ей. Напротив, человек, в представлении итальянцев той эпохи, должен удвоить усилия и преодолеть все встречающиеся на его жизненном пути препятствия. Четко эту идею выразил Марко Паренти, который писал в 1459 г.: «Отважные люди, не позволяют фортуне одолеть себя, но, побеждая ее, еще более увеличивают свое совершенство»{36}. Так, если в христианской этике гордость (superbia) считалась одним из семи смертных грехов, отныне она рассматривается как дерзание, вера в способность подчинить себе судьбу. «Будь мудр и действуй хорошо, и ты обретешь все», — заявляет Морелли{37}. Итальянский пополан исполнен презрения к сословно-иерархическому строю средневековья; уважение ему внушают те, кто добился высокого социального престижа и накопил богатство благодаря личным качествам, деятельности, в которой он видит смысл жизни. «Человек рожден не для того, чтобы провести свою жизнь во сне, а для действия. Предприимчивость, рассудительность, память, разум и другие способности, которыми мы обладаем, даны нам не затем, чтобы мы ими пренебрегали, — поучает Ручеллаи сыновей. — Все мудрые люди согласны с тем, что человеческая природа предназначена для деятельности, так что человек поистине мера всех вещей»{38}.

Так рождается индивидуалистическое сознание, давшее мощный импульс формированию идеологии Возрождения.

Религиозность сохраняет власть над умами. Однако в изменившемся мире богу остается меньше места. «Он говорил, что не следует так много смотреть на небо, ибо человек ступает по земле»{39},— рассказывает автор одной из фацетий (коротких рассказов) XV в. о флорентийском купце. «Все проистекает от бога, — пишет Морелли, — но в соответствии с нашими заслугами… господь желает, чтобы ты сам себе помог и достиг совершенства благодаря собственным усилиям». Отношения с богом подчас приобретают деловой характер наподобие отношений с влиятельными людьми. Удачливость одного из своих предков Морелли объясняет тем, что «он никогда не терял времени, неизменно стремясь обрести любовь Создателя посредством милостыни и добрых дел, а также добиться дружбы людей хороших, состоятельных и могущественных»{40}. У богатейшего Франческо ди Марко Датини страсть к накопительству сочеталась со страхом перед вечными муками в загробной жизни, которых он надеялся избежать с помощью широкой благотворительности. И все же секуляризация мышления заметна и у него: «Я больше уповаю на людей этого мира, чем на бога, и этот мир хорошо платит мне за это», — писал он жене{41}.

Впрочем, и традиционную веру купцы обращали себе на пользу. Ручеллаи рассчитывает на то, что бог поможет ему в его делах: «Я надеюсь на то, что бог дарует мне благосостояние, а также помощь и милость в моей торговле, — помощь и милость, о которых я полагаю, что они могут способствовать умножению моих доходов»{42}.

Поистине купеческой сделкой представляются взаимоотношения с богом Паоло да Чертальдо: «Ты будешь добрым юношей и угодным богу, и ты, несомненно, обретешь у Мадонны великие благодеяния на этом свете и на том»{43}. На первом плане оказывается воздаяние, получаемое уже на земле, «на этом свете». Весьма красноречиво звучат в одном из купеческих писем конца XV в. слова: «Во имя бога и доброй удачи и прибыли»{44}. Они почти совпадают о надписью, сделанной Датини на своих счетных книгах: «Во имя бога и прибыли»{45}.

Все отчетливее купцы и предприниматели осознают мощь человеческого разума. Рационализм, свойственный пополанам вообще и ранней буржуазии в особенности, был связан, в частности, со значительным подъемом материального производства. «Деловым людям» важно проникновение в суть событий, выяснение причинно-следственных связей между явлениями. Их дневники и домашние хроники свидетельствуют о стремлении раскрыть такие связи. «Всегда держи в уме, — пишет Чертальдо, — что когда ты захочешь что-либо сделать, [ты должен] обдумать и рассмотреть, чего ты этим достигнешь»{46}. На накопленном подобными людьми и их предками опыте они основывают свою жизненную мудрость, практические правила поведения при разных обстоятельствах. Морелли убежден в том, что надо владеть умением предвидеть будущие дела и события; и все же полезно прислушиваться к советам старых, мудрых и опытных людей.

* * *

Деятельная жизнь горожанина изменила и его отношение к понятию времени.

В духовном мире средневекового человека понятия времени и вечности были тесно связаны между собой. В соответствии с выработанной средневековым сознанием «моделью мира» вечность представлялась сопричастной богу; она неизмеримо выше земного времени, которое является по сравнению с ней кратким мигом.

А перед вечным — это меньший срок,

Чем если ты сравнишь мгновенье ока

И то, как звездный движется чертог{47}.

Поскольку земная жизнь находит свое оправдание лишь в конечной цели — загробном блаженстве (доступном, разумеется, только праведникам), время теряет самоценность; оно ощущается прежде всего как ожидание смерти, т. е. перехода из времени в вечность. Поэт XII в. Алан Лилльский сравнивает быстротечность жизни с коротким расцветом розы, являющей «нашей жизни и кончины точное подобие», для того чтобы настроить человека, «чадо тленья», на мысли о будущем: