Чтение онлайн

Вот почему лишь желтая пресса полуправды рискует публиковать научную монографию об истине. Вот почему есть множество книг о многом, но нет одной Книги обо Всем.

А те, что были – забыты, осмеяны или сожжены.

Правда, слава Богу, сохранились улики – три вполне ясных людских начала, присягнувшие двум неясным, ибо философским, – вещам.

Представим героев. Первая черта – форма высшей природы, дух. Вторая – ипостась низшей, плоть. Третья – просто душа.

Духовная «вещь в себе» – весьма противоречивая вещь. С одной стороны, ее можно представить как перспективу – перспективу бесконечного развития. Мы не знаем, что из себя представляет НЕЧТО, однако это не мешает ни нашему общению с ним, ни исследованию его. Напротив: лишь только дав волю воображению, мы можем открыть в неизвестном то, чего не знаем о нем.

Такая «художественно-творческая» манера идеального (беспредметного) суждения о «вещах в себе» приписывается Платону и известна, как идеализм.

С другой стороны, «вещь в себе», что ни говори, – опасная вещь: то, чего мы не знаем о ней, может стать проблемой для нас. Стало быть, использование проверенных вещей безопасней рискованных экспериментов с непознанными: реальная синица куда как практичней воображаемого журавля! Одним словом, что видим, о том и поем, а чего не знаем, о том и не судим.

Такая «рационально-реалистическая» манера свойственна, согласно истории философии, Аристотелю и являет собой не иное, как материализм – идеологию «вещей для себя».

Так что Платон и Аристотель вовсе не были союзниками! – они были противниками. «Лошадь вижу – лошадности нет!» — ехидно заявил первому второй в один давний прекрасный день.

Когда-то о лошади человек знал только то, что на ней можно ездить и ее можно есть. Затем его знания расширились – он уже мог сосчитать, сколько у лошади ног, чем и как часто ее необходимо кормить и как содержать. Сегодня он знает о ней еще больше – ее анатомию, характер и эволюцию «лошадиного вида». Болезни, которыми она болеет. Интеллект и реакцию на окружающий мир.

Однако если вы спросите у «специалиста-лошадника» с мировым именем, вся ли это «лошадность», он наверняка покачает головой: нет, не вся – мы еще не знаем всей. Покачает головой, как лошадь, и посмотрит грустными лошадиными глазами…

«Лошадность» – идеальная модель «вещи в себе», обладающая предельно полной, исчерпывающей характеристикой. Вот только одна загвоздка – никто этих характеристик на блюдечке с научной каемочкой не поднесет. Если не воображать невозможного и не экспериментировать с неизвестным, материальных возможностей не прибавится и научных познаний – само собой.

Оттого материалист – не по горячему нраву и не из-за плохого воспитания – язвит идеалисту. Он его провоцирует, как мальчишку – девчонка: струсишь, дескать, не прыгнешь, знаю я таких!

А ведь, ежели не прыгнет, то и знаний о новом месте не прибудет. А в них у провокатора прямой интерес: сам материализм открыть ничего не может, поскольку не занимается неизвестным. В общем, идеализм – течение не только рискованное, но и дело неблагодарное: материальное использует идеальное для своих нужд, а, удовлетворив их, выставляет на посмешище всем.

Окрепнув трудами бескорыстных творцов, разжирев и заматерев на дармовых гносеологических хлебах, человечество отвергло платоновский дух и объявило материализм единственно справедливым и разумным. Если бы оно знало, к чему это приведет…

Высшая природа – человеческая, она же – духовно-творческая. Низшая природа – звериная, она же – телесно-материалистическая. Ни та, ни другая не знают ничего о гордыне, обольщении, сочувствии, зависти, дипломатии.

Не эти, а совсем иное начало разделяет и объединяет, влюбляется и презирает, наказывает и поощряет, формирует общественное мнение и мораль, проводит в жизнь планы, тактику и политику. Зовут это начало, эту по-муравьиному коллективную природу душой.

Душа – третейский судья в вечном споре высшего и низшего начал – всю жизнь занята тем, что ИЗБИРАЕТ ОДНО ИЗ НИХ. Это она избрала материализм, прельстившись «вещами для себя», в очередной – который уже по счету – раз!

Если бы не она, не только «лошадность», но духовность, душевность и человечность обрели бы куда более ясные формы.

Если бы не она, человеческой психике не пришлось бы разрываться между духом и телом, а «вещи в себе» не сплелись бы в форс-мажорном экстазе безудержных стихий.

Если бы не душа и ее выбор, не было бы в новой истории мировых войн, глобальных терактов и природных катаклизмов. Не было бы прочих несчастий и бед от погони за «вещью для себя».

В беде нет вины – у беды есть значение и предназначение. В человеческих бедах нет вины, а есть проявление природ.

Природы эти обозвать можно еще и так – недочеловеческое, богочеловеческое и (да здравствует Ницше!) слишком человеческое. «Слишком человеческое» – и есть наша душа во всей своей «эротоведической красе». Это женская природа в чистом и незамутненном виде. Природа женщины, но не природа матери, так как две эти природы даже менее схожи, чем мужская и женская.

Главное, что их разделяет – наличие и отсутствие противоречивости: в одной она есть, а в другой – нет. Мать – это материалист, если она не будет такой, поднять и вырастить детей не сможет. И если есть на свете «разумный, добрый, вечный» материализм, то это материализм материнский.

В случае же юной и амбициозной девушки, она, как известно из жизни и из романов, неразумна, во-первых, недоступна, во-вторых, и непостоянна, в-третьих. Это очевидное, а что касается спорного, то она никакой и не материалист, хотя взглядом дочери на мать и тешит себя воображаемой «житейской сноровкой». И «добрый материализм» хорошей матери понуждает ее объяснить той, что мир не так уж и миролюбив.

Однако не менее, а порой и более пристальным взглядом девушка смотрит на отца. Именно в нем, что не странно, ищет она ответа на главный вопрос: в чем смысл ее красоты и как отнесется к ней тот, кому эта красота предназначена? Что она для него, эта красота? Что он делал бы, если бы ее не было? И что готов сделать для того, чтобы она всегда была – была с ним?

У женщины есть две тяги, они – как тяги ракеты, взлетающей над миром и зажигающей мир фейерверками эмоций и чувств. Это тяга к философии и тяга к материализму. Ни одного она не может получить сама, так как не умеет и неспособна. Женщина – это душа, душа неспособна ни к низшему зверству, ни к высшей философии. Она лишь способна проявлять и привлекать внимание, и в этом внимании может ошибиться или оказаться правой. Но это выяснится потом – момент истины наступит тогда, когда она станет матерью. Тогда ей придется хранить свое счастье или оплакивать свое горе. Ее будут вечно благодарить, склоняясь к ногам, как склоняются к ногам счастливых матерей счастливые отцы.