Чтение онлайн

— А ты?

— Никогда.

— Как долго ... — язык немеет. Не поворачивается спросить, сколько ему было и сколько, его держали.

— Три дня. Четыре. Зависело от того, как быстро вырубишься с голоду или от обезвоживания, — внешне звучит безэмоционально. Ровно как то, если бы он рассказал, что они подростками сигареты тырили.

Шок парализует.

— Твою мать! — вдох гоню, но всосать хоть каплю кислорода, сдавленная спазмом грудь не дает.

Порыв мой не несет в себе ни капли жалости. Я не глупая и Тим, несомненно, отвергнет проявление человеческого, но принижающего его непомерный гонор, качества. Впиваюсь в его, искривленные едкой ухмылкой губы ради того, чтобы свою психику уберечь от ломающей и травмирующей истины.

Ударяет наотмашь. Вырубает до темноты. Мне больно за него. Больно за то, что было. Больно, что это вершилось в самый пик уязвимости. Что был один, за это тоже больно.

Больно невыносимо, что Ваня сын Стоцкого. Его плоть и кровь. Тим тоже. И он...дважды так поступает....блядь..

Больно..Больно.. Больно..

Блядь...Тварь бесчувственная

Ищу в Севере поддержке, чтобы слезами не захлебнуться. В отчаянии не сгореть.

Блядь....

Поцелуй горький и неистовый. Секунду за секундой стираем кожу. Выгружаем между собой откровение с горячей обреченностью. С кровоточащими ранами наружу. Раздетые до души.

Меня сотрясает, как вулкан перед извержением. Вероятность высока, что меня разобьет истерикой. Не только внутри.

Если бы, там осталось.

Во вне альтернативный дисбаланс выплеснет. На показ выявит, как глубоко затронуло.

Критично. Горю.

Больше чем на сто процентов, поражен мой внутренний мир.

Север переносит поцелуй. В уголок губы. По скуле скользит. Касается внешних уголоков глаз, собирает выкатившиеся слезинки. Трепетно. Бережно. Потом выше поднимается. На виске останавливается.

— Никогда так не делай, — хрипит, зависая на пульсе. Все вены трепещут, трудно не уловить, что меня разбомбило.

— Не целовать? — спрашиваю шепотом, ощущая мощнейшие удары его аорты.

Нас обоих ядерная катастрофа из эмоций раскачивает.

— Не жалей.

Все еще держит. Все еще прижимаюсь.

— Ты не так понял… Это из-за Ваньки. Я представила..и..Мне к нему надо, — торопливо догоняю нужную мысль.

Усмехается. Смотрю на него, поднимая со дна противоречие. Совсем не смешно. До сих пор судорожно всхлипываю. Подскакиваю, отлетая на приличный метр.

— Жаль..надеялся ты в меня по уши втрескалась, — объявляет с апломбом.

— В тебя?!! — фыркаю, — Еще чего. Не дождешься, Север, — шиплю и злюсь, что разбудил неудобные чувства. Самое время сосредоточится. А я…

Видимо, перестаравшись, слишком явно, особу царских кровей предъявляю. У Тимура тоже — ума палата. Расшаркивается передо мной.

— Ах, блядь, простите, ваше змеиное высочество, — раздраженно и как бы дает понять, что и ему не комильфо все это. Качаю головой и собираюсь идти за одеждой.

— Набери своим этим…Ратмиру и Владу, — бросаю со спины, вспомнив про охрану от якобы Стоцкого, — Минут через десять буду готова.

Север основательно подсуетился, подослав своих людей в логово Германа. Да уж, с планированием у него все ОК! Не то, что у меня.

— Змея.

— Что? — отзываюсь не поворачиваясь.

Достигнув выхода в коридор — останавливаюсь. В нерешительности стыну.

— Почему не боишься. Блядь, как по — русски выразиться. То что было не в счет, но сегодня и вчера…ты другая..не волнует, что я Аду мог прикончить. Ответь, ради интереса, что в твоей голове, — интонация не читаемая.

Лопатками ощущаю, вставший за спиной живой щит.

Ты. Ты в моей голове. С первой встречи там обитаешь. Прошу уйди, но я этого не хочу.

В противовес полыхнувшему жару, выставляю холодно.

— Всю сознательную жизнь я ненавидела Аду. И ты ее не убивал, — формирую лаконично, без лишних подробностей.

— Завидная уверенность, — иронизирует, еще и с непонятным подтекстом.

Колеблюсь с минуту. Показывать фото либо оставить себе, как напоминание, что может случится, если ошибусь.

— У меня есть доказательства. Пойдем — покажу, — говорю и шагаю в спальню за телефоном.

Не застеленная кровать — поле боя. Диву даюсь, как уснула на комках простыней. Открыв папку избранных изображений, тычу айфон Северу в лицо. Мертвая Ника навечно останется в моей памяти. Еще и зная, что чудовище совсем близко, и мне надо общаться с ним каждый гребаный день.

— Узнаешь? Обрати внимание на бант и "прекрасную" улыбку, — проговариваю и омерзение с панической атакой, накидывают удушье, за ним и тахикардия подтягивается.

— Ну и что?

— Я видела Аду сразу.. после..., — замолкаю, только протолкнув в горле ком, продолжаю, — В общем, один в один. Смерть Ады не на твоей совести, как и Ники. Я — твое алиби, если забыл. Остается Герман. Они с Никой были любовниками.

— В ее мечтах. Он с ней не спал, — откатывает жестко. Впериваюсь в Севера взглядом.

— А ты осведомлен, я смотрю, — получается с долей ревности.

Тимур сжимает кулаки, и я воочию наблюдаю, как его гневом нахлобучивает. Отступаю на шаг, он как бы непредсказуемый.

— Не важно, Каринка. Шутки на этом кончились. Как и игры. К Стоцкому ты не вернешься.

Сердце ухает вниз, там его подхватывают и отправляют прочь, не щадя грудной клетки. Лицо обдает кипятком. Голова тяжелеет, как наковальня, а его слова — молот, бьют с немереной силой.

— Ты охренел, такие условия ставить. Я не могу не вернуться, — ошарашено обороняюсь.

— Меня не ебет твое мнение. Я хочу, чтобы ты жила. Ты со мной? Либо я все решаю один, и боюсь, тебе не понравится, — вколачивает, словно бетонную сваю в застывший асфальт. Треск в моей периферии аналогичный. Север берет мое лицо в свои ладони. Вглядывается, — Обещаю, что помогу, — намного мягче и черт обнадеживающе.

По факту у него все козыри в руках. А у меня ни единого выхода. Риск. Безумный. Но кто не рискует, никогда не будет свободен.

— С тобой, — говорю твердо.

Осознаю, на что согласилась, уже сидя в машине по пути к дому. Север за рулем, а я рядом.

Ночь и утро в объятиях Змеи ломают кости. Весь опорно — двигательный аппарат и внутренние органы измельчают. Затем, самым мистическим образом, заливают образовавшиеся трещины ядом, который, сука, вопреки всему оказывается целебным. Шизоидная хуета-маета вторым планом, если не сказать, за самым дальним рубежом, отсвечивает.