Чтение онлайн

Не болит так яростно. Ноет, блядь, но в кои веки не выкручивает по всем долбоебучим плоскостям агонии. Стремительно выбрасывает из — под земли в небо. Все равно вдребезги разбивает, пока одну за одной пересекаю слои атмосферы.

Вырываюсь из одного капкана и попадаю в другой. Более крепкий, во много раз опаснее. В капкан ее объятий. В мощнейшую зависимость и глухую привязку.

Знаю про эту свою особенность, и поэтому старательно избегал. Знаю, что если втюхаюсь, то один раз и до смерти.

Неотвратимое чувство. Не перепутаешь с банальной похотью и себя не обманешь.Уверен в том что чувствую , больше чем на сто.

Настигло — таки семейное проклятье — Любить до гроба.

Ненависть к садисту-папаше границ не имеет. До Каринки была определенность, что и как делать. Да я, мать вашу, тупо знал, чего хочу и к чему отчаянно приближаюсь: шикарно и пафосно стереть наш гребаный прогнивший род с лица земли. Себя и его превратить в труху, чтобы никто не помнил, не страдал и, блядь, просто считали, что династии Стоцких в помине не водилось.

Первым Ванька нарушил мою схему.

Пацан тут не при чем , что его гены, как и мои, еще в утробе отравлены. Тут уже ничего не изменишь, но надежда, сука, из тех баб , что до последнего в нутряке зависает и уходить не спешит. Он маленький , да и Змея его поодаль от происходящего мракобесия держит. Есть большая вероятность, что не пойдет по нашим стопам и останется человеком.

Красивая моя. Отверженная. Себя на алтарь кинула ради невинного комка живой плоти. Как этим не восхищаться. Я и восхищаюсь, но втихоря. Редкое сочетание: внутри и снаружи быть идеальной.

Моей уникальной одержимостью. Катаю на языке приторные вариации...Моя змея. Моя Каринка. Моя мания. Нравится? Да, я, блядь, в восторге. Ахуительно. А как еще? Особенно приставка «моя».

Веселенькая заваруха наклевывается. Гребаный Гера, мало того, что чайлд фри, еще и маньяк — санитар. Аду прикончил, над глупой влюбленной Никой поглумился, меня подставил и остался в «белом пальто».

Как остаться в стороне? Как можно добровольно отдать то, что под кожей проросло?

Только если кожу с себя содрать. Ко всем, уже имеющимся, душевным портакам, мазохизмом не страдаю.

Вина за смерть Матвея все еще гложет, и это навсегда, но он подождет и поддержит. Змею на растерзание Стоцкому я не отдам. Пора остановиться и трезво взглянуть на вещи.

Не ждал от жизни ништяков, но... я ж фартовый. Не везет в смерти — повезет в любви что ли... И это, мать вашу, самая крупная ставка, которую могу себе позволить.

Искал отмщения, но оказалось, все куда навороченней, и у меня другое предназначение.

Они — мое искупление. Помогу, может, и для себя лазейку выкрою. Благие дела, они же где-то на небесах фиксируются, не так ли? Чем не оправдание резкого сдвига по целям.

Кручу руль в сторону особняка и первый раз за дорогу к Карине поворачиваюсь. Она, притихше и встревоженно, озирается по сторонам. Беру за ледяную ладошку. Пальцы переплетаю, хотя они у нее в оцепенении сжаты.

— Не бойся, Змея, — ко рту подношу ее ладонь. Растираю. Грею дыханием, — сделаю вам новые документы, а потом в Лондон увезу. Жить там есть где, с деньгами проблем не будет. По лечению Ваньки тоже не напрягайся, найдем тьютеров, всех, кто нужен и по — русски шарит. Захочешь работать, и это уладим, — формирую разумно и в нужном порядке.

— Север, это прям предложение руки и сердца , — не может обойтись без сарказма.

— Тебе оно надо ? — так же интонирую и глушу зажигание. Слишком живо визуализирую Карину в обнимку с каким–нибудь пиздатым хлыщом. Запрещенный прием. Болевой. Скрипнув зубами, изгоняю ненужный слайд.

— Нет, конечно, — ваяет бровями высокомерный финт.

— Вот и договорились. Натурой оплату за услуги возьму, — откидываю шутку, чтобы привести ее в тонус.

— Кто бы сомневался, — выдернув свою руку, щелкает ремнем.

В унисон со всей дури дверцами тачки долбим. Я от того, что тянет папаше пулю в лоб выпустить и закончить, Каринка, видимо, лютый нервяк испытывает, но Титаник уже на дне, куда ей деваться. Я не позволю соскочить.

Набирает пароль, я ее сзади крышую, попутно обстановку на наличие неугодных «сюрпризов» сканирую.

— Твою мать, Герман уже дома, — выплескивает на пониженной ноте. Мой пульс и зрение только на ней сконцентрированы. Нежданчик от Геры меня, мягко говоря, не ебет. Минутой раньше , днем позже узнает о нас, это уже ничего не меняет. Все по — другому. Абсолютно все. Расставляю приоритеты грамотно. Сначала их безопасность, потом все остальное.

— Вперед, в светлое будущее, — подцепляю засуетившуюся змейку за руку. Часть налетевшей паники в себя перегружаю, настойчиво держа и поглаживая центр ладони. Набирает одним рывком полные легкие, будто готовится сигануть без парашюта.

— Все будет хорошо? — останавливается, захлебнувшись воздухом. Перекрещиваю свой взгляд с ее небесно синим сиянием. — Пообещай.

— Ахуенно будет. Клянусь, — вливаю убойную дозу искреннего утверждения.

Софиты глаз искрят, будто я ей вагон запредельного удовольствия подогнал. Искренняя улыбка на порнушных губах — лучшая награда.

Возле двери снова беру за руку, чтобы, как положено, у Германа благословения попросить.

Заходим. Неосознанно ассоциирую, что мы Харли и Джокер. Будем взрывать.

Так и есть.

Стоцкого чутка подкидывает в кресле, но быстро восстанавливает положенное статусу хладнокровие.

— Здравствуй, Тимур, — не сказать, что Герман выглядит удивленным, или впечатленным нашим тандемом. Лениво играя янтарной жидкостью в бокале, он окидывает нас с Кариной нечитаемым хлестким взглядом. — У нас семейный ужин? Не помню, чтобы я тебя приглашал, — тем не менее, еле заметная, источающая яд ухмылка ложится тенью на его угловатое лицо.

Карина невольно щемится за мою спину. Такое поведение обусловлено далеко не робостью, или страхом, несомненно мечется в правильности решения и опасениями по поводу ребенка. Незаметно сжимаю пальцами ее маленькую ладошку, ментально вкладывая в нее спокойствие.

— И тебе не болеть…Но это не от чистого сердца, — предостерегающе скалюсь, когда он пытается сделать шаг вперед. — Семейные посиделки у камина отменяются, мы не на долго.

Трескучий воздух сотрясается от звука его хриплого раскатистого смеха на грани истерики.