Чтение онлайн

Мне нет нужды пересказывать здесь теорию этногенеза своими словами, тем самым упрощая, примитивизируя ее, ибо вкратце она изложена самим Л. Н. Гумилевым в разделе "Вместо предисловия". Более того, в книге "География этноса в исторический период" суть достаточно сложного понятия "пассионарность" раскрывается на простых примерах. Эта книга, как представляется, может быть своеобразным комментарием к другим, более сложным трудам автора. В отличие от работ, написанных "академическим способом", ее стиль, по выражению Г. Державина, - "забавный русский слог", то есть простой разговорный язык. Ибо нет научной идеи, которую нельзя было бы изложить ясно и четко любому человеку со средним образованием.

Здесь я хотел бы коснуться лишь одного аспекта теории этногенеза. Гумилевская концепция неподготовленным читателем чаще всего воспринимается как чисто историческая, а это не совсем верно. На мой взгляд, создавая теорию этногенеза, Л. Н. Гумилев выступал прежде всего как географ. Ведь эта теория неразрывно связана с понятием "кормящий ландшафт". "Новые этносы, писал он, - возникают не в монотонных ландшафтах, а на границах ландшафтных регионов и в зонах этнических контактов, где неизбежна интенсивная метисация"5. Поэтому первым параметром всей этнической истории он называет "соотношение каждого этноса с его вмещающим и кормящим ландшафтом, причем утрата этого соотношения непоправима: упрощаются, а вернее, искажаются, и ландшафт, и культура этноса"".

В последней своей книге Л. Н. Гумилев остается верен этим положениям. Рассматривая успешное продвижение русских "встречь солнца" - в Сибирь, - он замечает, что предпосылкой успеха похода Ермака, экспедиций С. Дежнева и Е. Хабарова была не только пассионарность русских того времени, но и то, что, "продвинувшись в Сибирь, наши предки не вышли за пределы привычного им кормящего ландшафта - речных долин. Точно так же, как русские люди жили по берегам Днепра, Оки, Волги, они стали жить по берегам Оби, Енисея, Ангары и множества других сибирских рек". Кстати, современная картина расселения, цепочек городов, транспортных магистралей подтверждает большую инерционность этой приверженности к "кормящему ландшафту", несмотря на всю грандиозность перемен века научно-технического прогресса.

Идею о Евразии как о едином целом Л. Н. Гумилев подкрепляет соображениями о "кормящем ландшафте" - разном, но всегда родном для данного этноса. "Разнообразие ландшафтов Евразии благотворно влияло на этногенез ее народов. Каждому находилось приемлемое и милое ему место: русские осваивали речные долины, финно-угорские народы и украинцы - водораздельные пространства, тюрки и монголы - степную полосу, а палеоазиаты - тундру. И при большом разнообразии географических условий для народов Евразии объединение всегда оказывалось гораздо выгоднее разъединения".

В еще недавнее "время догматов" за подобные высказывания модно было упрекать Л. Н. Гумилева в географическом детерминизме. Замечу, однако, что географический детерминизм не представляет собой какой-то единой концепции. Он менялся со временем, вбирая в себя новый естественно-научный материал. Можно предложить читателю, предвзято относящемуся к этой проблематике, проделать необычный эксперимент, который позволит ему по-другому взглянуть на стереотипы: взять наугад отрывок из предлагаемой книги и отрывок из первой части "Курса русской истории" В. Ключевского, сравнить их, отвлекаясь от имен авторов, а потом ответить на вопрос: кто больший географический детерминист?

Конечно, воззрения Л. Н. Гумилева - это далеко не традиционный географический детерминизм, а очень сложная система, в которой взаимодействуют не локальные объекты, а Космос и биосфера Земли в целом. В этой системе представлен весь комплекс взаимоотношений этноса и "его" ландшафта. Достигнутый автором уровень обобщений и выводов просто поражает.

Но истинный масштаб сделанного Львом Николаевичем невозможно верно оценить, не принимая во внимание обстоятельств его личной жизни. А были эти обстоятельства непомерно тяжелыми. О лагерях и четырнадцати годах, проведенных там, Лев Николаевич рассказывал неохотно, никогда не вспоминая о своих страданиях, все больше - о людях, с которыми там сталкивался. И не было у него ни озлобленности, ни неприятия всей той страшной для него эпохи. А могла бы быть - ведь первую свою диссертацию, как и первую книгу, он "писал" в лагерях, то есть обдумывал концепцию, строил повествование, держа в голове даты, имена, события... Между двумя лагерными сроками Гумилева пролегли война, фронт, и дошел Лев Николаевич до Берлина. Но вместо ожесточения у него была большая доброта к людям, желание поделиться всем, что знает сам, воспитать достойных учеников. (И это ему удалось - у Л. Н. Гумилева остались очень верные и способные ученики.)

И после освобождения трудностей хватало с избытком. Когда Лев Николаевич блестяще защитил вторую докторскую диссертацию, уже по географии (первая была по истории), последовал вызов в Высшую аттестационную комиссию. И там "черным рецензентом" был задан нелепый вопрос: "А Вы кто - историк или географ?" И второй докторской степени он не был удостоен. Бюрократы от науки не поняли, что уже тогда началась эпоха интеграции наук, а Л. Н. Гумилев был интегратором в лучшем смысле этого слова. И не только истории и географии, но и этнографии, востоковедения, психологии. Он был, в отличие от ревнителей "чистых" наук, энциклопедистом и высоко ценил В. И. Вернадского, который еще в 30-е годы сказал знаменитую фразу: "Мы все более специализируемся не по наукам, а по проблемам".

Романовский Ленинград также не жаловал Л. Н. Гумилева. Жил он до последних лет в комнатке неподалеку от станции метро "Владимирская", в коммунальной квартире. В эпоху догматов и разносной критики ни одно "светило" официальной науки не снисходило до прямых попыток опровергнуть концепцию этого ученого, а научные работники рангом пониже ограничивались "ловлей блох" - поиском ошибок в датах или именах. И это замалчивание научной концепции, носившее тотальный характер, было формой самых злых и беспощадных нападок на ее автора. Представляется, что господствовавший тогда в официальной науке рефрен: "Читать Гумилева не надо" - был рожден в том числе и завистью.

Основной труд его жизни - "Этногенез и биосфера Земли" - был опубликован как бы полулегально - депонирован в ВИНИТИ. Там эту книгу можно было заказать, но для этого надо было знать, что она существует. Купить же ее было почти невозможно. Помнится, сам Лев Николаевич очень гордился тем, что на небогатом "черном" книжном рынке той поры ее можно было приобрести лишь по очень высокой цене..

Л. Н. Гумилеву часто шли приглашения из-за границы от университов и академий - приехать, прочитать лекции. Но он никуда не ехал, по-моему, он просто не хотел получать отказов "в соответствующих органах". В одном-единственном письме в ЦК КПСС, написанном Гумилевым уже в 80-е годы, он просил о самом простом: разрешении "быть как все" - читать лекции, печататься, пропагандировать свои научные идеи.

В середине 80-х годов опала с Л. Н. Гумилева была снята, но с победой "демократии"... все вернулось на круги своя. Только на последнем году жизни стал Лев Николаевич академиком, но Академии естественных наук, а не Российской академии наук - туда прошла новая номенклатура, а его опять "не сочли". Впрочем, внешние знаки признания волновали Л. Н. Гумилева мало. Для него важно было другое. И уже в больнице, за месяц до смерти, он сказал мне об этом: "А все-таки я счастливый человек, я всегда писал то, что думал, то, что хотел, а они (случайные в науке люди.
– С.Л.) - то, что им велели".

Безусловно, в жизни Льва Николаевича, в том числе и в послевоенной и послелагерной эпопее, встречались и добрые люди. Один из них - А. А. Вознесенский, в 40-е годы ректор Ленинградского университета, - помог ему вернуться в город, другой - академик А. Д. Александров, ставший ректором после расстрелянного Вознесенского, - принял опального ученого на работу в университет. С тех пор тридцать лет Л. Л. Гумилев работал на географическом факультете ЛГУ и считал факультет и Географическое общество СССР своей "экологической нишей", где его любили, где не было гонителей и врагов, а были друзья и ученики, где можно было отвлечься от внешних неприятностей ("Советская культура", 15 сентября 1988 г.). И если появлялись где научные статьи Л. Н. Гумилева в ту пору, полную "табу", так это в "Известиях Географического общества" и в университетских "Вестниках".