Чтение онлайн

Таким образом, нетрудно заметить, что для автора «Слова» «болезнь» – это отсутствие единодержавия на Руси, которое мыслится им как законная, канонически выверенная форма верховной власти христианского государства. Следовательно, помещение «Слова» в литературных памятниках XV века перед Житием Александра Невского прозрачно прочитывается как обозначение новой вехи, когда с периодом княжения Александра, несмотря на татарский разгром, христиане начинают излечиваться от болезни политической розни. И этот смысл «Слова» имеет для нашего исследования принципиальное значение, так как подтверждает нашу мысль о том, что сама идея необходимости единодержавия во времена сыновей Всеволода Большое Гнездо и князя Александра Невского уже стала достоянием образованных слоев древнерусского общества.

В стенах владимирского Рождественского монастыря, где был погребен Александр Ярославич, создавалось его Житие. Первая редакция его Жития была составлена, вероятно, в 1282 г. одним из монахов, который, вне всяких сомнений, был сподвижником князя, знал лично его и его окружение. Профессор Ю.К. Бегунов весомо полагает, что Житие было написано не без влияния Галицкой литературной школы воинских повестей, в традиционном духе житийной литературы светских властителей, например Vita Constantini Евсевия Памфила. Древнерусские произведения о героях прославляли их как добрых христиан, чудотворцев и преподобных. Вся их земная и государственная деятельность, их политические и военные успехи изображались как следствие их веры и праведности.

Итак, после смерти в 1262 году Александра Невского было написано его “Житие”. Еще В.О. Ключевский – один из крупнейших знатоков житийной литературы – называл “Житие Александра Невского” “исключительным, своеобразным опытом жития, не повторившегося в агиографии”. А другой исследователь княжеских житий, Н. Серебрянский видел в его основе особую светскую повесть о “мужестве” Александра Ярославича, но не привел ей аналогий. Аналогия существует только одна – “Жизнеописание Даниила Галицкого”, но тогда на это произведение смотрели как на летопись и никаких параллелей и сравнений не проводили. Впервые их сопоставил Д.С. Лихачев, доказав прежде всего, что оба памятника относятся к жанру жизнеописания. Для нас очень важны наблюдения и выводы ученого относительно значительной близости этих двух произведений, дающей возможность предположить, что они созданы одним автором. Д.С. Лихачев связывает появление “Жития Александра Невского” с именем Кирилла, полагая, что княжеское жизнеописание создано по заказу митрополита. Автор «Жития» говорит в начале своего труда: “Азъ худый и многогрешный… покушаюся писать житие… князя Александра, сына Ярославля… понеже слышахъ от отецъ своихъ и самовидецъ есмь възраста его, радъ бых исповедалъ… честное и славное житие его”» [87] [87].

Итак, автор «Жития» был свидетелем зрелости князя! Одно из самых веских доказательств авторства этих произведений древнерусской литературы дает А.Н. Ужанков. «Не обратив на то внимания, Д.С. Лихачев при сопоставлении стилей двух княжеских жизнеописаний приводит примеры не только из текста всего “Жизнеописания”, а только части, заканчивающейся 1250 годом, что соответствует выделенной нами его первой редакции, и ни одного – из второй, более поздней части. Следовательно, даже по исследованию Д.С. Лихачева роднит “Жизнеописание” с “Житием” только первая редакция биографии Даниила. А это служит лучшим доказательством того, что первая редакция “Жизнеописания” и “Житие Александра Невского” принадлежат перу одного автора, не исключено – Кирилла. Стало быть, действительно с отъездом Кирилла из Галицкого княжества в нем не осталось автора “Жизнеописания”, и именно этим отъездом вызван шестнадцатилетний перерыв в работе над ним» [88] [88].

Житие Невского по структуре состоит из традиционного монашеского предисловия и десятка отдельных эпизодов из жизни Александра, написанных свидетелем происходившего. В конце Жития был приписан плач по умершему, включая описание погребения князя во Владимире и посмертного чуда с духовной грамотой. Весь текст Жития говорил о нравственной чистоте и высоте духовного подвига князя. В 1381 г., сразу после Куликовской битвы, были вскрыты и освидетельствованы мощи князя, после чего началось его местное почитание. В 1491 г. мощи князя сильно «огорели» при пожаре в Рождественском монастыре. В 1547 г. при первом русском царе Иоанне Грозном, потомке Александра Ярославича, состоялась общерусская канонизация князя. До того как мы внимательно проанализируем текст Жития, нам необходимо сделать ряд важных замечаний, которые создадут правильную перспективу нашей точки зрения на подвиг святости князя Александра. Как справедливо пишет историк Р.В. Багдасаров: «Весь период с 987–988 годов вплоть до разорения Рязани полчищами Батыя рассматривался как растянувшееся на два с половиной столетия Крещение Руси. Оно предполагало не только просвещение язычников, но и формирование нового Народа Божия, обустройства им новой Обетованной земли. Для сознания средневековых русских вторжение полчищ Батыя стало событием одного порядка с Сотворением человека и завершало эон Крещения Руси: “От Адама до крещенья Русския земли лет 6496, от крещения до взятия Рязани от татар лет 249”, – записано в пасхалиях Служебника XIV века» [89] [127].

Именно созидание и даже сам факт свершения такового созидания новой Обетованной земли отражен в «Сказании о погибели земли Русской». Финальной точкой процесса созидания «Нового Израиля», вершиной его духовной зрелости в годину политического коллапса и стал князь Александр. И здесь нам важно понять еще один принципиально важный факт, который ярко и контрастно очерчивает нам образ князя Александра. «Без Бориса и Глеба не было бы Александра Невского… В деяниях Бориса и Глеба политический идеализм, готовность к самопожертвованию достигли чистоты ректификата. Вот почему два века спустя после своей гибели братья явились воинам великого князя Александра Ярославича перед Невской битвой, обещая свою помощь. Мало кто задумывается над тем, что их явление имело для благоверного князя программный смысл, приоткрывая, почему ему дарована победа и как сложится его судьба. Будучи гениальным стратегом, Александр, видимо, не раз испытывал искушение ударить не только по немцам и литовцам, но и по монголам. Но вместо этого провел долгие годы в изматывающей дипломатической борьбе в ханской ставке, ежечасно рискуя быть подвергнутым мучительной казни. Если вникнуть в детали биографии Александра Невского, то становится ясным: его подвиг имел много общего с подвигом страстотерпцев Бориса и Глеба. Они отказались от “цесарского” триумфа ради целостности отеческого достояния; точно так же поступил благоверный князь Александр, который променял корону, обещанную папой, на посох ходатая, убеждающего ордынских ханов отказаться от разорения Руси» [90] [90].

От святых братьев во всей полноте Александр наследовал понимание власти как жертвенного служения. Однако текст Жития дает нам ключи к еще более глубокому осмыслению подвига князя Александра.

Необходимо внимательно рассмотреть текст памятника с точки зрения его полноты как исторического источника. Ряд авторов, например А.В. Назаренко, упрекают составителя Жития за обилие библейских цитат. Напротив, многие современные исследователи уверены, что это достоинство текста при условии правильной герменевтической работы с ним благодаря методу «библейских тематических ключей» [91] [91].

Из герменевтики библейских цитат в тексте Жития мы можем получить важную информацию о мировоззрении автора и его окружения, о сообщаемых событиях. «Взоръ его паче инех человекъ, и гласъ его – акы труба в народе, лице же его – акы лице Иосифа, иже бе поставилъ его египетьскый царь втораго царя в Египте, сила же бе его – часть от силы Самсоня, и далъ бе ему Богъ премудрость Соломоню, храбръство же его – акы царя римскаго Еуспесиана, иже бе пленилъ всю землю Иудейскую. Инегде исполчися къ граду Асафату приступити, и исшедше граждане, победиша плъкъ его. И остася единъ, и взъврати к граду силу ихъ, къ вратом граднымъ, и посмеяся дружине своей, и укори я, рекъ: “Остависте мя единого”. Тако же и князь Александръ – побежая, а не победимъ» [92] [92].

Для понимания данного отрывка действительно необходимо воспользоваться арсеналом библейских тематических ключей, как это делает современный автор В.В. Василик: «…с образом Иосифа связано египетское рабство, которое для Израиля, однако, было последствием единственной возможности выжить во время голода… Иосиф – второй человек в Египте после фараона, которого возвел на эту степень сам фараон. Не исключено, что сравнение св. благоверного князя Александра Невского с прекрасным Иосифом связано не только с его впечатляющей внешностью, но и с дарованием ему ярлыка на великое княжение ханом, которого русское общественное сознание осмысляло как неверного, но царя. Правление Иосифа послужило на благо не только евреям, но и египтянам: св. князь Александр не только установил мир между Русью и Ордой, но и явился одним из основателей Сарайской епархии – миссионерской по своему назначению. Образ Самсона подразумевает оппозицию “Самсон – филистимляне”, одинокий герой и сонмы язычников. Понятно, за кого принимаются шведы и немцы. Однако в образе Самсона отражается также и одиночество князя, а также и то, что он неоднократно становился жертвой предательства, подобно тому как Самсон был предан Далилой. Мотив одиночества и оставленности ярче всего в этом фрагменте присутствует в рассказе о Веспасиане, которого оставили его воины. Однако здесь едва ли не важнее другая тема – иудеев и иудейской войны, которая далеко не случайна. В христианской традиции Веспасиана считали бичом Божиим, выполнившим Божественный приговор над неверными иудеями, некогда народом Божиим, но распявшим Христа и гнавшим его апостолов. Соответственно, немцы уподобляются христораспинателям – иудеям… с ними сравниваются также и изменники-псковичи» [93] [93].

И здесь нам никак не проигнорировать тот несомненный факт, что по крайней мере автор Жития рассматривал современную ему историю православной Руси как законное продолжение Священной истории народа Божия, использовав для подтверждения своей мысли библейские аналогии, которые невозможно рассматривать как литературный прием, учитывая отношение к Священному Писанию в ту эпоху. Ту же мысль продолжает В.В. Василик: «Для понимания того, как на Руси относились к захватчикам-шведам, весьма показательны следующие слова Жития: “Слышавъ король части Римъскыя от Полунощныя страны таковое мужество князя Александра и помысли в собе: “Поиду и пленю землю Александрову”. И събра силу велику, и наполни корабли многы полковъ своих, подвижеся в силе тяжце, пыхая духомъ ратнымъ. И прииде в Неву, шатаясь безумиемъ, и посла слы своя, загордевся, в Новъгородъ къ князю Александру, глаголя: “Аще можеши противитися мне, то се есмь уже зде, пленяя землю твю”. Здесь многое значимо. Во-первых, наименование шведского короля, точнее его наместника… королем Римской из Полуночной земли. Шведы именуются римлянами, что указывает на их чуждость подлинному христианству, поскольку “римлянин” является синонимом слова “латынянин”. В духовном смысле они как бы уподобляются Пилату и распинателям Христа» [94] [94].

Далее текст Жития становится еще более насыщенным библейскими реминисценциями. «Александръже, слышав словеса сии, разгореся сердцемъ, и вниде в церковъ святыя Софиа, и, пад на колену пред олътаремъ, нача молитися со слезами: “Боже хвальный, праведный, Боже великый. Крепкый, Боже превечный, основавый небо и землю и положивы пределы языкомъ, повеле житии не преступающее в чю-жую часть”. Въсприимъ же пророческую песнь, рече: “Суди, Господи, обидящимъ мя и возбрани борющимися со мною, прими оружие и щить, стани в помощь мне”» [95] [95].