Чтение онлайн

Здесь необходимо выделить ряд очень важных моментов. «Молитвы св. князя Александра имеют известные соответствия в молитвах константинопольского Евхология в день брани и нападения. Характерна цитата из 34-го псалма: “Суди, Господи, обидящих меня, побори борющия мя, прими оружие и щит и восстании на помощь мне”. Этот псалом стихословился в Византии во время военной опасности. Однако он определенным образом связан со Страстями Господними, и он играл особую роль в мировоззрении и жизни князя Александра. “И, скончавъ молитву, въставъ, поклонися архиепископу. Епископъ же бе тогда Спиридонъ, благослови его и отпусти. Он же, изшед ис церкви, утеръ слезы, нача крепити дружину свою, глаголя: “Сии въ оружии, а си на кнехъ, мы же во имя Господа Бога нашего призовемъ, тии спяти бяша и падоша, мы же стахомъ и прости быхомъ”. Сии рек, поиде на нихъ в мале дружине, не съждався съ многою силою своею, но уповая на Святую Троицу”» [96] [96].

Слова «Не в силе Богъ, но в правде» являются личным афоризмом Александра Ярославича, однако и они имеют параллели в Священном Писании. В Притчах Соломоновых сказано: «Правда избавляет от смерти» (Притч., 20:17). В цитате из 143-го псалма Давидова мы читаем: «Не в силе конских восхощетъ, не в лыстехъ мужеских благоволитъ… благоволитъ Господь въ боящихся его и во уповающиъ на милость его». Интересна для нашего исследования и цитата из 19-го псалма в данном контексте Жития: «Сии въ оружии, а си на конехъ, мы же во имя Господа Бога нашего призовемъ, тии спяти быша и падоша, мы же стахомъ и прости быхомъ». Здесь важно привести важное замечание уже цитировавшегося нами выше В.В. Василика. Он обращает наше внимание на то, что данный предначинательный псалом утрени не просто подчеркивает благочестие князя Александра в тексте Жития, но несет гораздо более серьезную символико-семантическую нагрузку. Стоит вспомнить окончание этого псалма: «Господи, спаси царя и услыши ны, в онь же аще день призвоем тя». Это так называемый ктиторский псалом. Он читался в Константинополе в присутствии царя и знаменовал спасение и сохранение священного царства ромеев, которое держалось не только военной или иной силой, сколько верой и молитвой. Этот образец сознательно заимствуется русским книжником. По мысли автора Жития, Святая Русь есть законная наследница Священного Ромейского царства. В лице шведов русские сталкиваются с безбожным римским королевством, и судьбу битвы решает не многочисленность войск, но личное благочестие князя, его вера и мужество и Божие благословение на его дружину. Данный отрывок Жития красноречиво свидетельствует, что идея «переноса священной империи из царства греков на Русь» не была новшеством в Московской Руси, но имела глубокие корни в веке XIII, во времена Александра Невского, Даниила Галицкого и даже ранее, во времена Романа Мстиславича, имея своим символическим началом фигуру Владимира Мономаха. Интересно обратить внимание и на сюжет явления святых Бориса и Глеба старосте Пелгусию перед Невской битвой со шведами.

«В их явлении есть один смысл: 15 июля, день Невской битвы – память святого равноапостольного великого князя Владимира. Ряд ученых считают, что местная киевская память благодаря победе святого благоверного великого князя Александра Невского становится общерусской. Через своих детей Бориса и Глеба святой равноапостольный великий князь Владимир, некогда отвергший латинских миссионеров, передает свое благословение князю Александру, сохраняющему его наследие. Здесь также проявляется особая тема апостольства святого князя Александра…» [97] [97]. Князь Владимир Святославич, креститель Руси, оставил по себе глубокую память в древнерусском обществе, в едином русском народе, фактически созданным им самим актом крещения в Днепровских водах во единую веру. Церковные авторы XI века громко выражают свою веру в святость Владимира в необходимости канонизации. Однако в то время канонизации князя не последовало.

Мы тем не менее можем утверждать, что древнерусское общество уже в XI в. верило в святость князя Владимира и эту свою веру выразило в самых ранних памятниках русской письменности. «Во владыках апостол», «апостол в князех» – называют его почти одним и тем же именем первый русский митрополит Иларион и Иаков-мних. Здесь необходимо отметить, что, по мнению целой плеяды российских историков, ключевое значение в деле канонизации князя Владимира имела победа князя Александра Невского над шведами 15 июля 1240 г. Мысль современников Невской битвы, как показывают древние жития Александра, была направлена на поиски небесных покровителей русской дружины. И имея исторический прецедент в несомненном факте инициативы княжеской власти в деле прославления князей Бориса и Глеба, мы можем предполагать и непосредственное участие в процессе официальной канонизации князя Владимира его потомка – Александра Невского. Повесть об Александре Невском, вошедшая в состав Лаврентьевской летописи (XIV век), хотя и не представляет первоначальной редакции, уже содержит упоминание о князе Владимире как о святом покровителе русского воинства в момент Невской баталии. В сказании о Невской битве, внесенном в Лаврентьевскую летопись, рассказывается о видении перед боем со шведами святых Бориса и Глеба, обещавших русским свою помощь. Владимира нет с небесными «сродниками» князя Александра, но летописец уже упоминает его имя среди святых, память которых празднуется 15 июля, в таких словах: «На память святых отец 6000 и 30 бывша збора в Халкидоне, и св. мученику Кирика и Улиты и святого князя Володимера, крестившаго Русскую землю».

Древнейший послемонгольский Пролог уже содержит житие святого князя Владимира. Этот Пролог датируется XIII веком. Летописная вставка о Владимире буквально заимствует несколько слов из заглавия этого проложного жития: «Во тъ день святаго Володимира, крестившаго всю Рускую землю». Мы можем говорить о второй половине XIII века как о наиболее вероятной дате канонизации святого Владимира. Его священный образ на заре нашей христианской истории заворожил навсегда «новые люди новокрещеные» – новый народ, духовно созданный князем Владимиром, поистине воскрешенный князем из «идольской прелести». Уже в XIV в. все прологи и богослужебные книги содержат память святого Владимира под 15 июля.

Канонизация князя Владимира при Александре Ярославиче Невском и при его детях – факт огромной, не только церковной, но и государственно-культурной значимости. Александр Невский этим актом создает парадигматическую матрицу всей политической и социальной структуры Русской земли. В этой идейной конструкции святой князь креститель Руси, равноапостольный Владимир, Новый Константин встает у истоков священной государственности.

С момента официального прославления мы можем говорить об устойчивой идеологической конструкции, в которой святой равноапостольный «каган», предок князя Александра, стал культовой фигурой, стоявшей у истоков священной русской государственности, с самого момента своего крещения рассматриваемой современниками этого события в качестве «Нового Израиля», земли избранной. Верность священной исторической миссии Руси, как ее понимал еще митрополит киевский Иларион, – таково значение этого духовно-символического послания современникам и потомкам Александра Невского.

В.В. Василик делает и еще одно ценное наблюдение: «Обратим внимание и на то, что святой князь Александр нападает на шведов в шестой час – время литургии, время распятия Господа. Интересно и то, что восстанавливаемой дружинной терминологии мы практически не найдем, кроме выражения “положить печать”.

Следовательно, можно предположить иной источник для этого выражения, которым мог стать рассказ Книги Бытия о постановке Богом печати на чело Каина, “чтобы, встретившись с ним, никто не убил его”. Если наша гипотеза верна, то рассказ получает дополнительный смысл: король являет собой образ первого братоубийцы Каина, не убитого, но заклейменного проклятием, а шведы в известном смысле становятся каинитами – искусными, активными, агрессивными, хищными» [98] [98]. Как видим, автор дает еще одно прочтение, кроме уже приведенного нами выше, в истории нанесения «печати на чело», которым Александра отметил Биргера. Но вернемся к исследованиям В.В. Василика.

Сама эта догадка об уподоблении Биргера Каину не лишена основания, но более плодотворной является мысль автора об «апостольском подвиге» князя Александра. Текст Жития на этом не останавливается. Шведский полководец уподобляется нечестивому царю библейского повествования Сеннахериму, полководец которого, Рабсак, поносил Господа Израиля: «Так скажите Езекии, царю Иудейскому: пусть не обманывает тебя Бог твой, на Которого ты уповаешь, думая: не будет отдан Иерусалим в руки царя Ассирийского. Вот, ты слышал, что сделали цари Ассирийские со всеми землями, положив на них заклятие; ты ли уцелеешь? Боги народов, которых разорили отцы мои, спасли ли их, спасли ли Гозан и Харан, и Рецеф, и сынов Едена, что в Фалассаре?» (ИС., 37: 10–12). Господь обещает праведному царю иудейскому Езекии: «Я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба моего». И обещание Господа в точности исполняется: «И вышел Ангел Господень, и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И встали поутру, и вот, все тела мертвые» (ИС., 37: 35–36). Точно такое же чудо мы находим в житийном описании Невской битвы: шведские воины были поражены ангелами даже там, куда не могли зайти воины князя Александра.

В Житии мы находим ярчайший пример того, что русские люди того времени совершенно сознательно, а не только в качестве некоей дани чужой и заимствованной литературной агиографической традиции отождествляют себя с «Новым Израилем». Святой князь Александр уподобляется праведному царю Езекии. Шведы же уподоблены безбожным ассирийцам.

Саму битву автор Жития рассматривает как Суд Божий. Но даже не это должно здесь привлечь наше внимание. Точно так же рассматривает эту битву и князь Александр. Может быть, здесь и нет ничего удивительного. Так же рассматривали битвы и другие полководцы Средневековья христианской ойкумены. Но здесь важен иной мотив. Автор Жития приводит следующие проникновенные слова князя: «Князь же Александръ воздевъ руце на небо и рече: “Суди, ми Боже, и разсуди прю мою от языка непреподобна, и пмози ми, Господи, яко же древле Моисию на Амалика и прадеду нашему Ярославу на окааннаго Святополка”». Здесь мы видим использование того же 34-го псалма с его идеей Божиего суда. Шведских крестоносцев князь уподобляет братоубийце Святополку. Но главное, здесь присутствует образ, взятый из Исхода. Князь осознает себя защитником Закона Божиего и Правды Господней, а крестоносцев уподобляет нечестивым язычникам – амаликитянам. Автор Жития говорит о невидимой ангельской помощи воистине благоверного князя. Библейский архетип этой помощи вполне прозрачен. Это та поддержка, которую Господь оказал Моисею в его сражении с Амаликом и Иисусу Навину при взятии Иерихона. Но здесь мы встречаем необычный для агиографической литературы прием. Автор свидетельствует об этом как о реальном чуде со слов очевидца: «Се же слышах от самовидца, иже рече ми, яко видехъ полкъ Божий на воздусе, пришедши на помощь Александрови. И тако победи япомощию Божиею, и даша плеща своя, и сечахуть я, гонящее, аки по иаеру, и не бе камо утещи. Зде же прослави Богъ Александра пред всеми полкы, яко же Исуса Наввина у Ерехона. А иже рече, имемъ Александра руками, сего дасть ему Богъ в руце его». В.В. Василик верно замечает: «Неслучайно св. князь Александр столь любил 34-й псалом, поскольку в нем содержатся следующие важные слова: “Да будет тьма окрестъ их ихъ и Ангелъ Господень прогоняй их” (ПС., 34:8). Его молитва была услышана самым непосредственным образом: Божьи Ангелы секли т. н. “Божиих слуг”. Некоторым образом Ледовое побоище прообразовало последнюю битву Слова Божия и ангельских сил с воинством антихриста» [99] [97].

Весьма показателен и сюжет встречи победителя во Пскове. Здесь уже мощно звучат аккорды, предвосхищающие осознание особой миссии Руси и ее князей – быть наследниками Византии, быть Третьим Римом. «“И яко же приближися князь къ граду Пскову, игумени же и попове и весь народ сретоша и пред градомъ съ кресты, подающее хвалу Богови и славу господину князю Александру, поющее песнь: “Пособивый, Господи, кроткому Давыду победити иноплеменьникы и верному князю нашему оружиемъ крестным и свободи градъ Псковъ от иноязычникъ рукою Александровою”. Отметим, что текст этой стихиры в несколько измененном виде находится в службе св. равноапостольному царю Константину (21 мая). Тем самым подразумевается апостольский характер того, что свершил св. Александр, и одновременно его незримая связь с наследием христианской империи: св. князь становится духовным наследником равноапостольного императора – защитника христианского царства от варварства и безбожия» [100] [100].

Для нас, современников, изучающих жития святых, очень важно суметь увидеть через лицо исторического деятеля его лик в вечности. Эту же точку зрения разделял и средневековый русский человек, интересом которого был не доступный органам чувств реальный мир, но вечная идея, открывающаяся умному взору в свете вероисповедной истины. Любое художественное отражение этой идеи мыслилось как ее подобие, и именно это уподобление высшему прообразу и служило гарантией подлинности произведения, литературного или живописного, когда речь идет об агиографическом произведении или иконе. Отражение Божественного смысла мироздания лежало в основе средневековых представлений о творчестве. Образы действительности в житийной литературе зачастую выступают символами более высоких, священных смыслов. В Житии князь Александр предстает перед нами носителем идеальных качеств средневекового правителя, выразителем высшей идеи христианской государственной власти, становясь ее живым символом. Помимо основных героических добродетелей, известных еще античной литературе и ею воспеваемых, таких как мужество, справедливость, скромность и мудрость, князь наделяется и многими качествами истинного христианского подвижника. В делах князя, в его политической воле уже достаточно четко выражена идея – глубокая и искренняя верность православию, преданность своему роду, святорусской земле, которая для средневекового русского человека не просто географическая величина, но метафизическая данность, которая является залогом спасения. Ее государственные институты неразрывно связаны с Церковью, пронизаны ее благодатными энергиями и являются необходимым условием исторического бытования Божиего народа. В период государственного кризиса, вызванного ордынским нашествием, древнерусское сознание уже сформулировало для себя спасительную формулу: потеря святыни веры неминуемо ведет к потере национальной государственности.