Чтение онлайн

Софийский собор в Киеве становится центром обширной сакральной топографической композиции. Новые оборонительные сооружения Киева венчаются Золотыми воротами, что уже точно уподобляет топографию города не только Константинополю, но и Иерусалиму. По древнему христианскому преданию Спаситель въедет в святой Град при своем втором пришествии через Золотые ворота, которые в Иерусалиме были заложены при султане Сулеймане Великолепном. Золотые ворота Киева выступали символом нового царствующего и священного града. «Новому Святому городу приличествуют “свои” Золотые ворота: “В них, как предполагалось, Христос войдет в Киев – как Он входил когда-то в Иерусалим – в конце времен и благословит стольный град и землю Русскую”» [59] [59]. Вся эта идеологическая программа созидания нового священного топоса в Киеве была перенесена позднее князем Андреем Боголюбским на Север, где он создает уже «Новый Киев» в качестве наследника «Ветхого Киева», а через него Царьграда и Иерусалима – град Владимир. На горе древнего детинца Владимира строится самый высокий собор Древней Руси – Успенский. А на въезде в город возводятся белокаменные, превосходящие по красоте и величию киевские, Золотые ворота Владимира. Вернемся к сакральной топографии Киева. В пределах новых городских укреплений Ярослав Мудрый возводит храмы св. Георгия и св. Ирины – небесных покровителей великокняжеской четы. Но не только христианские имена князя и княгини побудили Ярослава к выбору посвящения храмов. В соборе св. Ирины мы опять можем увидеть параллелизм той архитектурной модели, что известна нам по Константинополю, где рядом с собором Святой Софии возвышается Ирининский храм – второй по значимости и по размерам храм Ромейской империи. П.П. Толочко считает, что «такое строительство отражало соперничество Киева с Константинополем вследствие его стремления к уравнению прав на христианское наследие» [60] [60].

Комплексная программа строительства Ярослава отражала его стремление преобразовать Киев во образ града Константина. Но и библейские реминисценции были не чужды современникам князя. Как мы видели выше, митрополит Иларион осмысливал возведение Софийского собора как воспроизведение священного образца, а именно строительство Храма в Иерусалиме царем Соломоном. «Такое сопоставление было естественно для русских христиан XI – начала XII вв., которые, таким образом, включали русскую историю в единый контекст всемирной истории как истории библейской. Так же поступал автор “Повести временных лет”, который начал повествование “откуда есть пошла Русская земля” с изложения всемирной истории по Ветхому Завету» [61] [60]. Киев уподоблялся «новому Иерусалиму», но опосредованно, через образ Константинополя. Храм Святой Софии в Киеве воспринимался и как «иконографический список» с Софии Цареградской, и как наследник первообраза – Храма Соломонова. К.К. Акентьев обращает внимание на мозаичный текст о Граде Божьем на алтарной арке Софии Киевской. «Бог посреди его; он не поколеблется; Бог поможет ему с раннего утра» (Пс. 45, 6). Этот стих псалма относится к культовому центру Иерусалима – храму Соломона, равно как и к библейской историографии Второго храма. В связи с этим наблюдением К.К. Акентьев рассмотрел ветхозаветные аллюзии в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона» [62] [62].

Конечно, этот текст нужно рассматривать в более широком поле христианской традиции. Он не может претендовать на безусловное свидетельство в пользу исключительно символических актов первых русских князей-христиан по «translation hierosolymi», переносу священного топоса в Киев. Однако общехристианская традиция не отменяет и символического прочтения данной надписи, тем более что такое прочтение занимает свое место в ряду иных фактов, которые прочитываются именно как единый и продуманный идеологически насыщенный текст. Претензии Киева на особый статус, на статус города – соперника Константинополя не остались без внимания в этот период и в Европе. Адам Бременский в «Деяниях архиепископов Гамбургской епархии» в середине XI века описывает Русь в таких эпитетах: «Ее столицей (Руси) является Киев, соревнующийся с константинопольским скипетром, славнейшим украшением Греции», а Ярослав назван «священным королем Русов» [63] [63]. Для средневекового немецкого хрониста не укрылась идеологическая и политическая «соревновательная» программа первых русских христианских государей по отношению к Константинополю. Очевидно, что этот факт был уже вполне осознанным для иностранцев и имел определенную временную традицию на Руси.

Продолжением созидания нового христианского священного центра, его следующим этапом стало строительство Успенской церкви Киево-Печерской лавры. По преданию, сама Богоматерь явилась греческим строителям и повелела им идти в Русскую землю. Мощи святых строителей, сподобившихся явления Богородицы, и ныне почивают в Лаврских пещерах. Легенда говорит о том, что Богородица вручила строителям и священный модуль будущей постройки: «Меру послала – пояс Сына Своего». Это дало основание тому, что Успенский соборный храм Печерского монастыря стал восприниматься как «Богосозданный» и стал праобразом всех монастырских церквей домонгольской Руси, а равно и всеобщим каноном храмоздательства. Но главное, что в этой легенде средневековое сознание уже предугадывало избранность Русской земли самой Богородицей. «В богословской экзегезе еще со времен Ефрема Сирина (V в.) Богоматерь осмыслялась как центральный образ в плане божественного Спасения и воплощение Небесного Иерусалима [64] [64]. Неслучайно Богоматерь, как утверждается в одной из новелл Киево-Печерского патерика, намеривалась «поселиться» в Киеве: «Хощу церковь взъградити себе в Руси, в Киеве… Прииуду же и сама видете церкве и в неи хощу житии» [65] [65]. Мы видим, что уже в домонгольский период древнерусское сознание ясно и четко моделировало создание нового сакрального топоса на Руси в качестве нового «удела Пресвятой Богородицы».

Для мировоззрения средневековой Руси особое место занимали два аспекта. Во-первых, для Руси домоногольского периода актуальной задачей являлось доказательство того, что Русь, наравне с иными странами христианской ойкумены, является прямой преемницей апостольской проповеди. Этот вопрос не был вопросом исключительно духовного свойства, но и обретал ярко выраженные политические черты. Только становясь преемницей апостольской проповеди, Русь могла претендовать на политическую самобытность. Это было тем более важно для древнерусской государственности в свете того факта, что Русская церковь находилась в зависимости от Константинопольского патриархата. Эта духовная зависимость зачастую провоцировала Константинополь на расширение границ этой зависимости и на политическое поле.

Вторым важным аспектом древнерусского мировоззрения стали эсхатологические ожидания, заимствованные из Византии вместе с крещением. Именно в силовом поле этих эсхатологически окрашенных мировоззренческих установок возникает устойчивая идеологема о русском народе, как о «новом народе одиннадцатого часа», призванном на «виноградник Божий», как о «Новом Израиле». Необходимо отметить, что сердцевиной идеологической парадигмы следующих веков «Москва – Третий Рим» всегда являлось устойчивое отождествление русского народа и своей новой христианской государственности с «Новым Израилем» последних времен. Эта идейная парадигма наложила свой неизгладимый отпечаток на деятельность многих русских князей и нашла свое полное выражение в жизнедеятельности Александра Невского в кризисный период древнерусской государственности.

Для целей нашего исследования важно осмыслить то идейное наследие, которое хранила Русская православная церковь домонгольского периода, наследия, которое было заимствовано вместе с крещением у империи ромеев. Нам необходимо уточнить, каким виделось имперское наследие на Руси от князя Владимира до времен князя Александра Невского. Чем был для средневекового русского человека Рим Ветхий и Рим Второй? Вопрос состоит в том, что в нашей национальной идентичности получило импульс от Византии именно в эпоху от крещения Руси до периода монгольского нашествия. Важно понять, каким наследием, политического и культурного свойства, могла в период от крещения Руси при князе Владимире до XIII столетия поделиться с Русью Ромейская империя, падшая под ударами крестоносцев в 1204 г., какая институциональная парадигма могла быть воспринята древнерусским народным сознанием, скорректировав мировоззрения этноса. «Мы должны смотреть на социальные институты, на их структуру и поведение, на то, каким образом эти институты функционируют в обществе» [66] [66].

В рамках нашего исследования очень важной в концептуальном отношении представляется мысль о том, что важнейшим идеологическим постулатом, определявшим мировоззрение Ромейской империи и стран «византийского культурного круга», являлся постулат о том, что из православной вероучительной структуры нельзя опустить ни одной детали, без того чтобы не подверглась серьезной коррозии вся система. Страны, принимавшие крещение из «рук византийских василевсов», воспринимали византийскую доктрину целиком вместе с доктриной о верховной государственной власти, ее священным характером, которая содержалась в вероучительной структуре как ее неотъемлемый атрибут. Безусловно, именно доктрина о верховной власти и ее священный характер привлекали особое внимание правящих классов восточноевропейских стран, принимавших христианство по православному обряду.

В функции и структуре нарождающихся новых властных отношений на Руси в период после ордынского нашествия мы отчетливо можем видеть «византийское эхо», возможно даже в большей степени, чем это было прежде. Без внимательного анализа именно властной парадигмы иные, исходные византийские влияния в русской культуре того времени могут остаться незамеченными или показаться разрозненными случайными фактами, не включенными в систему. И нам крайне важно разобраться в таких культурных и политических явлениях того периода, которые отражают «отрефлексированное» понимание целей и ценностных установок рецепции византийского наследия.

Византийская тема особенно важна для понимания ряда исторических процессов интересующего нас периода в силу того, что именно на ее территории произошла встреча христианства и Империи, встреча, поставившая на повестку дня вопрос о новом синтезе и взаимоотношениях власти духовной и светской, эскиз которой был дан в работах Евсевия Кесарийского в IV в. В его работах наиболее выпукло прозвучала тема харизмы царской власти, осознаваемой как своего рода священство, что Михаил Пселл выразил эвфемизмом «таинство царства».

«В эпоху Средневековья, пожалуй, не было государства более политизированного и более идеологизированного, чем Византия. Именно в области политической идеологии, густо замешанной на религиозно-метафизической основе, византийцы создали такую сложную и богатую содержанием систему стандартов имперского сознания, которая в силу действия закона исторической корреляции (влияния более развитой культуры на менее развитую), да и просто в силу принципа imitation imperii не могла не отразиться и на других странах окружавшего Византию средневекового мира, в том числе и на Руси» [67] [67]. Необходимо иметь в виду, что формулировке духовно-политической, идеологической парадигмы Москва – Третий Рим, которая стала исторически необходимым преобразованием древней парадигмы о Руси как «Новом Израиле», предшествовали два трагических момента в судьбе уходящей в историческое небытие Византии. Первое – это фактическая уступка давлению Римского престола на Ферраро-Флорентийском соборе. Не только на Руси, но и в самой православной Ромейской империи это отступничество от православного вероисповедания воспринималось как верное свидетельство оправданности эсхатологических ожиданий конца мира.