Чтение онлайн

Теперь, когда эпидемии инфекционных заболеваний находятся под жестким контролем, нам трудно даже вообразить, как выглядели в прошлом их яростные вспышки. Мы способны представить себе лишь их бледное подобие. Единственное, чем мы можем питать наш опыт в этом отношении, – это эпидемии, обрушивающиеся на нас каждое поколение. Чума наших дней – грипп. С определенными промежутками эпидемии этой болезни зарождаются на Дальнем Востоке, откуда медленно и неотвратимо движутся по миру, приводя к пандемиям. Грипп поражает 400 человек из тысячи, но из заболевших умирают лишь двое. Это пустяк по сравнению со смертностью от бубонной чумы, которая поражала до ста процентов населения и убивала от 20 до 80 человек из 100 заболевших. Грипп – это относительно мягкая инфекция, приходящая и заканчивающаяся в течение шести недель. Но это означает, что из 150 миллионов человек заболевают 60 миллионов, и 240 тысяч из них погибают. Среди умерших много беременных женщин, ибо для них эта «чума», так же как и другие инфекции, часто оказывается смертельной. Пандемии гриппа в 1836, 1847, 1889 и 1918 годах дают слабое представление о том, как страдали наши предки от более грозных эпидемий чумы и других инфекций.

Начиная с самых ранних письменных источников по истории человечества они доносят до нас сведения об эпидемических болезнях, поражавших цивилизации. Эти эпидемии, доходившие до степени настоящего мора, уменьшали численность населения так же сильно, как войны и голод. Эпидемии шли рука об руку с высокой детской смертностью, характерной для прошлых эпох. В мирные времена, если не было эпидемий, население росло благодаря высокой рождаемости, но эпидемии иногда косили людей так, что болезнь начинала угрожать самому существованию целых народов. Периоды роста населения не могли компенсировать потери от повторяющихся эпидемий. В течение столетий население не росло, так как любое увеличение его численности предрасполагало к началу новой эпидемии. Только теперь наконец мы научились обуздывать эпидемии инфекционных заболеваний; следовательно, только теперь мы можем оценить всю глубину социального и культурного отставания, вызванного частыми смертоносными эпидемиями. Народы не имели возможности расти и развиваться; с большим трудом они могли лишь сохранять свою численность перед лицом грозных болезней. Средняя продолжительность жизни была коротка. Триста лет назад средняя ожидаемая продолжительность жизни составляла всего двадцать лет. Короткая продолжительность жизни предрасполагает к быстрой смене населения, а это губительно для развития цивилизации. В жизни каждого человека много лет приходится на младенчество, детство и юность. В эти возрастные периоды человек зависим от старших и только по прошествии времени обретает способность сам производить блага и ценности. Колебания в средней продолжительности жизни не влияют на длительность этого первого периода зависимости, но сильно влияют на продолжительность продуктивного периода жизни. Так, зависимость от взрослых в течение пятнадцати лет, при средней продолжительности жизни в двадцать лет, оставляет человеку только пять лет активной жизни. При средней продолжительности жизни в шестьдесят лет, характерной ныне для большинства цивилизованных стран, человеку, после окончания такого же периода зависимости, остается еще сорок пять лет активной созидательной жизни. Таким образом, трехкратное увеличение продолжительности жизни приводит к девятикратному увеличению продолжительности активной, продуктивной жизни. Это увеличение продолжительности активной самостоятельной жизни является неоценимым вкладом в социальное и экономическое развитие цивилизации.

Блага от успешной борьбы с эпидемиями имеют большее значение для женщин, чем для мужчин. Бремя поддержания численности населения, тающего от войн, высокой детской смертности и эпидемий, ложится на плечи женщин. Число рождений, необходимое для компенсации потерь, варьирует в точном соответствии со средней продолжительностью жизни. Для поддержания равновесия женщина триста лет назад была вынуждена рожать в три раза больше детей, чем в настоящее время, при стабильном уровне численности населения. Когда-то большие семьи были необходимым условием выживания рода человеческого. Многие действующие по сей день законы и религиозные предписания выражают эту отжившую потребность. В частности, верность этого положения подтверждается осознанным стремлением самих семей ограничить число детей.

Уменьшение числа детей, рожденных одной женщиной, ведет к уменьшению смертности от родов. Это уменьшение, однако, не улавливается статистикой числа матерей, умерших на тысячу рожденных детей, хотя именно ее используют для оценки смертности от родов. Такая статистика не показывает истинную материнскую смертность. Эта смертность зависит от числа рожающих детей женщин, и окончательная ее оценка зависит от числа детей, рожденных одной женщиной. Если на тысячу рожденных детей умирают пять женщин, то материнская смертность может составлять пять, десять или пятнадцать случаев смерти на тысячу женщин в зависимости от того, рожает женщина одного, двух или трех детей. Таким образом, для матерей число рожденных детей является таким же важным фактором опасности деторождения, как и число смертей на тысячу рожденных детей. Эпидемии, помимо того что они сами по себе уменьшают среднюю продолжительность жизни, косвенно повышают также и опасность деторождения, так как заставляют женщин рожать больше детей. Следовательно, борьба с эпидемиями является важным фактором снижения смертности от родов.

Когда-то болезни считались Божьим наказанием человека за его грехи. Даже сегодня в законодательных актах некоторые виды катастроф и бедствий определяются как «деяния Бога». Это определение относится обычно к таким бедствиям, как ураганы или извержения вулканов. Точно так же моровые поветрия и губительные эпидемии рассматривались как излияния гнева мстительного божества. Эпидемии считались, как уже было сказано, воздаянием за грех, и церковь учила, что эпидемии следовало принимать со смирением. Иов приписывал свои бедствия стрелам Всевышнего. Боккаччо, описывая чуму 1348 года во Флоренции, выразил преобладавшую в то время веру в причину такого мора. Боккаччо пишет: «Такова была жестокость Неба, а возможно, и людей, что в городе погибло до ста тысяч душ». Мартин Лютер говорил: «Мор, лихорадка и другие тяжкие болезни суть не что иное, как козни дьявола». В 1495 году император Максимилиан обнародовал эдикт, в котором утверждал, что «новая французская болезнь», сифилис, была Божьим наказанием за грехи. Два века спустя в Новой Англии Коттон Матер увидел в той же болезни наказание, «которое справедливый суд Божий приберег для нашей эпохи». В предыдущей главе уже было сказано, что шотландское духовенство считало оспу «наказанием от Бога».

При вере в божественное происхождение эпидемий средствами профилактики, естественно, служили молитвы, заклинания, колдовство и принесение в жертву животных и даже людей – для того, чтобы умилостивить разгневанное божество. По мере развития цивилизации вера в божественное происхождение эпидемий постепенно уступает место убеждению в том, что эпидемии возникают благодаря космическим катаклизмам. Даже в Новое время такие события, как лунные и солнечные затмения, кометы, землетрясения и мощные приливы, рассматривались как предвестники грядущих эпидемий. Только сравнительно недавно мы поняли, что не болотные испарения и не ночной воздух являются причинами болезней. Так как космические катаклизмы неподвластны человеку, единственное спасение от эпидемий люди снова искали в религии. Если религиозное рвение не помогало, то люди, естественно, пытались просто бежать прочь от заразы. Эти попытки, несмотря на свою массовость, были плохо организованы. Люди бежали и прятались от чумы, как бегут и прячутся от бури. Люди избегали больных, так как они были осязаемым свидетельством того, что в этом месте пролился губительный дождь болезни, или того, что из этого места дует удушающий ветер заразной болезни.

Вера в сверхъестественное происхождение болезней с неизбежностью ограничивала профилактику сферой религии. Медицина не была профилактической, ее уделом оставалось лишь искусство врачевания. Медицина играла вспомогательную роль, выступая помощницей богословия. Медицина пыталась облегчить страдания тех, кого священники и монахи не смогли уберечь от заразы. Часто одни и те же люди совмещали религиозные и медицинские функции. Это соединение медицины и богословия существовало с древнейших времен. Это сочетание – в той или иной форме – было характерно и для египетских жрецов, и для шаманов североамериканских индейцев. Мистер Уорд, викарий Стратфорд-он-Эйвона, писал в XV веке: «… во времена Ричарда II врачи и священники не разделялись, ибо Тайдмен, епископ Ландафа и Вустера, был одновременно врачом Ричарда II». Томас Тэчер, первый священник Старой Южной церкви Бостона, написал первый медицинский трактат, опубликованный в Соединенных Штатах. Фанатичный Коттон Матер не был врачом, но тем не менее занимался, помимо богословия, лечебной практикой в Массачусетсе. Будучи в первую очередь священником, он, естественно, видел причины болезней в наказании за грехи. Матер пишет: «Болезнь на деле есть бич Божий за грехи человеческие». В своих заметках по поводу лечения детей он так подбадривает убитую горем мать больного ребенка: «Подумай, какое прискорбное воздействие греха! Это увечное дитя не достигло еще возраста познания и не могло содеять грехопадения, подобного Адамову. Но, несмотря на это, грехопадение Адама навлекло вину и на ребенка. Яд древнего змия, отравивший Адама, когда тот поддался искушению, поразил весь род человеческий и посеял семя болезни, от коей страдает дитя. Господи, кто мы и кто наши дети, как не колено змиево?» Рецепт, которым Матер сопровождает этот панегирик, заключается в приеме настойки из мокриц и сороконожек. Матер пишет: «Бедная мокрица! Возьми их полфунта и залей их живыми пинтой или двумя вина». Доза этого «лекарства» – две унции два раза в день.

Всего два поколения назад дети носили на шеях мешочки, наполненные асафетидой. Эти мешочки были своего рода компромиссом между суеверием и медициной; мешочек носили как амулет, но заполняли лекарством. В соответствии с господствовавшей традицией лекарства выбирались самые неприятные и дурно пахнущие – они должны были отпугнуть болезнь или, по крайней мере, тех, кто эту болезнь разносил.

Медицина не могла развиваться до тех пор, пока она была подчинена религии. Медицина наиболее эффективна в профилактике, но почти неэффективна в лечении эпидемических заболеваний. Даже сегодня самое искусное лечение больных не сможет справиться с эпидемией, если она разразится в каком-нибудь современном американском городе. Борьба с эпидемиями инфекционных болезней стала возможной только после того, как медицина избавилась от своего подчиненного положения и заменила религию как средство профилактики. Молитвы во здравие больного уступили место пилюлям и эликсирам, а эти – в свою очередь – карантину и другим методам профилактики. Разительный контраст между лечением и профилактикой особенно отчетливо виден при сравнении двух отраслей врачебной науки – хирургии и терапии. Хирурги лечат реально существующую болезнь и часто ее излечивает; хирургия исправляет повреждение, но только после травмы. Хирургия борется с врагом, с болезнью. Эта борьба начинается только после того, как противник уже нанес удар, уже атаковал. Блага хирургии распространяются только на отдельных индивидов. Терапия, напротив, мало что может сделать для устранения урона, нанесенного болезнью. За исключением очень немногих заболеваний, терапевтическая медицина не умеет излечивать. Она может лишь поддерживать силы больного и облегчать его страдания, а в лучшем случае может поддержать жизнь больного до тех пор, пока организм не исцелится сам, справившись с болезнью. Наибольшее благо терапии – профилактика болезни; это благо касается как отдельного индивида, так и всего общества.