Чтение онлайн

Вот еще знак того, что отношение к религии изменилось: «коммунистические» надгробные памятники в форме пирамиды или обелиска, увенчанные пятиконечной звездой, в эти годы начали понемногу выходить из употребления. На кладбищах над многими свежими могилами вновь стали появляться кресты. В конце 70–х годов в СССР неожиданно возник новый обычай: множество людей на Пасху отправлялись на кладбища. В Москве, например, дошло до того, что городским властям пришлось организовывать специальные автобусные рейсы [112] .

В те же годы заметно возрос интерес к йоге, парапсихологии, аномальным явлениям, неопознанным летающим объектам, астрологии, оккультизму, словом, ко всему тому, что представляет собой суррогат веры. И это стало еще одним проявлением растущего стремления людей к духовному. Им всегда внушали, что в церкви можно увидеть только старушек. Но и бабушки теперь были уже не те, что прежде! Женщины, которым в годы индустриализации и коллективизации было лет по двадцать, до старости следовали общим атеистическим курсом, а дорогу в церковь нашли лишь в преклонном возрасте, выйдя на пенсию, когда их уже ниоткуда не могли ни исключить, ни уволить.

Со всей очевидностью религия перестала быть достоянием старых необразованных женщин. Молодежь, интеллигенция, не только женщины, но и мужчины тоже обратились к Богу.

Состав присутствующих на богослужениях в семидесятые годы заметно изменился. В Москве и Ленинграде ходить в церковь было не так опасно, как в провинции. И хотя немолодые женщины по–прежнему составляли большинство, число мужчин, особенно молодых и среднего возраста, значительно возросло. Люди в возрасте от 18 до 30 теперь составляли в церквах заметную группу.

Те, кто пришел к вере, не получив домашнего религиозного воспитания, а часто и против воли семьи, составляли примерно третью часть присутствовавших на службах в обеих столицах [113] .

«Когда вы видите свежие непривычные лица, уже неприметно вписавшиеся в пейзаж православных храмов в крупных городах, то можете быть уверены, что это не бабушки затащили сюда своих подросших внуков, что те сюда пришли сами, едва ли получив какой-либо толчок извне… В семьях новообращенных атеизм не выветрился еще, вероятно, с тридцатых годов. Они пришли сюда из внутренних биографий, они вышли из истории своих душ», — так пишет Владимир Зелинский в одной из работ о путях нового поколения христиан, к которому принадлежит он сам [114] .

Все чаще и чаще в Москве крестились дети коммунистов и даже старых чекистов. И еще, как сообщал А. Левитин, дети из еврейских семей. Он с удивлением отмечал, что эти юноши и девушки, еще совсем недавно не думавшие ни о какой религии, становились христианами, что обычно вызывало резкие конфликты с родителями, нередко доходившие до разрыва.

Их обращение большей частью совершалось стихийно [115] . Толчком для одного становилось чтение Достоевского, для другого — Бердяева, для третьего — изучение икон, для четвертого—упражнения по системе йогов. Одна студентка рассказала, что, занимаясь йогой, она случайно наткнулась на учебник, в котором предлагалось непрерывно, автоматически, без всякого выражения повторять «Отче наш» — так, как полагается повторять мантру. Она была потрясена. «Не то чтобы моим глупым умом, но всем своим существом я поняла, что Он существует» [116] .

Один священник рассказывал, что до сих пор не может объяснить свое обращение: почему к двадцати годам он начал ходить в церковь, почему однажды после литургии осмелился подойти к священнику и попросить крестить его? Его семья решила, что юноша переутомился, измотан, сошел с ума, наконец, и должен лечиться. Он пытался найти объяснение. Может быть, он обрел веру благодаря молитвам своей прабабушки. Может быть, это произошло потому, что он полностью отверг официальную коммунистическую доктрину вместе с ее «священными» авторами. А возможно, из-за того, что слишком рано и слишком сильно полюбил Достоевского и В. Соловьева. «Со стороны поглядеть — все рождаются и умирают довольно просто и почти одинаково… но уверен, ни один наш рассказ о чьем-то рождении или смерти нимало не соответствует внутреннему опыту… Таков и путь каждого к Богу, каждое крещение, полагаю. Типология и социология сами по себе, а жизнь души сама по себе… Почему и как пришел — не знаю» [117] .

Французский священник Жак Лёв, сам обратившийся в зрелом возрасте, несколько раз приезжал в СССР, когда это было трудно и требовало большой осторожности, приезжал специально, чтобы встретиться с христианами. Он был потрясен тем, что от них услышал: большинство из них обратилось к Богу неожиданно, без какого-либо предзнаменования. «Я встречал мужчин и женщин от двадцати до тридцати пяти лет — живых, умных, образованных, нередко это были ученые, это были отнюдь не избранники судьбы и в то же время далеко не самые несчастные, люди, выросшие в атмосфере, стерильно очищенной от всякой религии. Имя Иисуса было им так же чуждо, как чуждо для нас имя какого-нибудь индийского божка. Но в один прекрасный день они «схватили» Бога, подобно тому, как можно схватить грипп, не зная, где, от кого и как… Эти люди однажды во время прогулки или занятий йогой полностью уверовали в Бога, и не в какого-то теоретического Бога как в понятие, а именно в личного Бога.

Это открытие ими Бога можно сравнить лишь с тем призывом, который был услышан Авраамом: «Пойди…» (Быт. 12,1). Авраам тут же пускается в путь. Путь этот долог. То же самое происходило с этими людьми. Где отыскать христианина, которому можно довериться, кого попросить, чтобы тебя крестили, но так, чтобы власти узнали об этом? Где найти Библию? Порою на преодоление этого пути уходили годы, и лишь затем он завершался крещением» [118] .

Познакомиться со священником было делом достаточно рискованным, особенно в провинции. Кроме того, из-за своего происхождения, образования, полученного в семинарии, и вынужденной изоляции обычный священник мог оказаться плохо подготовленным к встрече с новым поколением верующих, которых от традиций Церкви отделяла настоящая пропасть. Священников, умевших разговаривать с этими людьми, жаждущими живого слова, которое непременно соответствовало бы их личному опыту, было немного.

В Москве 60–х годов таким был отец Всеволод Шпиллер, пользовавшийся большим уважением, особенно среди интеллигенции [119] . Бывший эмигрант, возвратившийся в Россию после Второй мировой войны, он был человеком большой культуры и независимого ума. На пассии в воскресные вечера, во время Великого поста, в его церковь Николы в Кузнецах стекалась многочисленная толпа и внимательно слушала каждое слово.

В эти же годы в районе, далеком от центра города, служил отец Дмитрий Дудко, крестивший немало взрослых. Его проповеди, простые и доступные, привлекали много народу. Он стал особенно известен после того, как в 1973 году каждую неделю по субботам, по окончании всенощной, стал проводить беседы, во время которых свободно отвечал на любые вопросы верующих. Людей здесь собиралось очень много, и это вызвало раздражение гражданских властей. Год спустя они потребовали перевести его в какой-нибудь приход подальше от Москвы.

Расположенная недалеко от Кремля церковь Ильи Обыденного в течение всех этих лет была для многих надежным местом духовного окормления. Служившие здесь священники, особенно отец Владимир Смирнов [120] , делали свое дело скромно, но необычайно полезно.

В своих духовных поисках кое-кто из молодежи находил для себя наставников среди мирян, способных руководить духовной жизнью не формально, а в рамках чисто дружеского общения. С прежним пылом, который не ослабили годы ГУЛАГа, исполнял эту роль Анатолий Левитин. Однако в 1969 году он был вновь арестован и, отбыв три года в лагерях, выслан из страны. По–другому поступала одна старая дама по имени Ольга Николаевна [121] ; к ней, в ее комнату в коммунальной квартире в одном из районов старой Москвы, приходили многие неофиты, которых она приобщала к жизни в Церкви.

Отец С. Желудков жил в Пскове, но регулярно приезжал в Москву. В 1968 году в его руки попало письмо группы диссидентов, находившихся под судом, с призывами о помощи. Письмо это сильно его взволновало. И вот в ту же ночь он увидел во сне Папу Иоанна XXIII, умершего пять лет назад, который сказал ему, указывая на диссидентов: смотри, это хорошие люди, но среди них нет священника. С этого момента отец С. Желудков примыкает к правозащитному движению и, по существу, становится свидетелем от лица Церкви среди диссидентов [122] .