Чтение онлайн

С любовью.

Ваш пр. А. Мень

Это моя беседа с отцом Александром, происходившая у нас дома и записанная на магнитофон. Она протекала в форме диалога, а точнее, в форме моих вопросов и ответов отца. И начинается она с моего довольно пространного и, возможно, наивного вопроса. Обозначу себя инициалами «В. И.», а отца — буквами «О. А.» Я не стал редактировать живую речь отца Александра и ограничился лишь устранением случайных оговорок.

В. И. Я хотел бы спросить Вас о проблеме веры и спасения. В Евангелии от Марка написано: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет». А в другом месте Евангелия написано, что «верующий на суд не приходит, а неверующий уже осужден». Возникает вопрос: «Кто же верующий?» У пророка Иоиля сказано: «Всякий, кто призовет имя Господне, спасется». То есть он уже верующий? С другой стороны, Марк поясняет, кто же такие верующие: «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы». По этому критерию вообще мало тех, кого можно назвать верующими. Мы, по крайней мере, вряд ли таковы. В общем, кто же тогда спасется? И как быть в связи с этим с анонимными христианами, с тем, кто не крещен и формально является неверующим, но живет как христианин, и, наоборот, с тем, кто является формально верующим, но не живет по вере, и т. д. Вот так — кто верующий и кто спасется?

О. А. Дело в том, что здесь есть одна проблема, которая не должна быть упущена. В Евангелии отнюдь не всё расставлено по своим местам. Остается место для тайны, для вопроса, и сказать, что Евангелие нам предлагает точную, как бы научную дефиницию, определяющую, кто спасется, — это, пожалуй, было бы просто клеветой на слово Божие. И надо понять, что имел в виду евангелист, когда он говорил: верующих будет сопровождать то-то и то-то. Но самое главное, что здесь ведь надо учитывать — когда мы говорим о спасении человека, то нам кажется, речь идет просто о его эсхатологической судьбе: человек умер (каждый умирает) — либо он попадет в благое бытие, в рай, либо он попадет в дурное, тоже бытие, ад. Значит, тот, кто попал в дурное бытие, тот погиб, кто попал в благое — спасся.

Я думаю, что такое воззрение, оно упрощает ситуацию. Во–первых, у нас нет никакого основания переносить саму тайну спасения в личную эсхатологию человека, потому что спасение — это нечто совершенно актуальное. Когда Господь пришел к Закхею, Он сказал: «Днесь спасение дому сему». Он же не сказал, что вот Закхей умрет и тогда он спасется, — Он сказал «днесь», то есть сегодня, здесь. И неоднократно об этом сказано. Поэтому этот вопрос надо поставить во главу угла. И спасение, хотя само по себе это выражение, само слово это носит негативный характер — спасение от чего-то, от какого-то бедствия, какого-то несчастья, мы можем говорить о спасении от мирового зла, — но на самом деле негативное определение является определением далеко не достаточным. На самом деле спасение есть подлинная жизнь человека. Подлинная жизнь человека в его общении с божественным, в его реализации себя. Поэтому это может прийти к человеку здесь и теперь. Вспомните, как говорит апостол: «а спасенные» — он говорит о спасенных как о ныне живущих. Это вовсе не значит, что эти люди не могут потом впасть в грех или что-то еще, — это люди, которые переживают жизнь в Боге сегодня.

Значит, когда Господь говорит о том, кто будет иметь жизнь вечную, Он опять-таки не имеет в виду только эсхатологию, то есть только посмертное бытие, а имеет в виду жизнь здесь: «Сия есть жизнь вечная, — Он говорит, — чтобы верили в Бога, и в Того, Кто послан Отцом, — в Иисуса Христа». Вот она есть жизнь вечная, то есть вера и спасение оказываются тождественными. По существу, настоящая вера — это такое состояние человеческого бытия, когда мы близки к Богу, Не наши убеждения религиозные — это не то, — а это вот то состояние, которое и человек религиозно убежденный, исповедующий религиозное мировоззрение, может переживать, — состояние неверия и состояние веры. Состояние неверия будет заключаться во внутреннем удалении от Бога, состояние веры — во внутреннем приближении. И, по существу, за это мы боремся, к этому стремимся, и это неразделимые вещи. Поэтому Господь говорит: «Кто будет веровать, будет спасен». Это не последовательный акт — сначала наступает вера, потом за это через 20, 30, 60 лет он получает спасение на том свете, — а это то, что мы получаем сразу в результате веры.

В. И. Тем более, что Он часто говорит: «Вера твоя спасла тебя».

О. А. Уже спасла. И когда Господь говорит о спасении в плане спасения от болезни, это на самом деле знаменует то, что человек, имеющий веру, какой-то частью своего существа уже принадлежит другому миру, где нет болезни, где нет сатаны. Всякое нарушение природной гармонии есть сатанинское действие. И поэтому Христос, когда говорил о женщине больной, Он говорил, что это дочь Авраама, которую связал сатана. Значит, Он имел в виду это зло природное. Так вот, кто хоть на миг вырывается из него, он уже принадлежит к другому миру. И наша задача — жить таким образом.

Но вы скажете: так может жить только мечтатель, отрешенный человек и человек не от мира сего. Да, в общем, да. Что же, тогда спасение для нас невозможно? Возможно, потому что кроме наших усилий жить в Боге, есть еще Его усилия привлечь нас к Себе. И поэтому на вопрос учеников — испуганный вопрос! — «Кто же может спастись тогда?» Христос отвечает: «Для человека невозможно, а для Бога всё возможно». Он говорит в ответ на их вопрос, связанный с богатым юношей. Очень знаменательно… Он говорит, что легче верблюду пройти в игольное ушко, а они ужасаются. Можно подумать, что у них были большие богатства. Нет, но они поняли Его, они прекрасно поняли, о чем идет речь, — о любой страсти, которая является препятствием. Они поняли, что они могут иметь это богатство, даже будучи бедными людьми. И поняли, что расстаться с этим человеку очень трудно и, следовательно, пути нет вперед. И тогда они задали этот вопрос, и Он ответил, что Богу это возможно.

Значит, спасение является не актом самовозвышения человека на уровень жизни с Богом, а это есть акт спасения, идущего от Бога, Который отвечает человеку и поднимает его.

В. И. Встречное движение.

О. А. Да, это есть богочеловеческий процесс, ради которого всё, собственно, и создано, потому что это есть единственная настоящая живая жизнь. Иначе это жизнь насекомого, жизнь гусеницы, жизнь бессознательного существа, жизнь человека, который вечно гоняется за призраками. Поэтому я еще раз подчеркиваю, что вера — это совсем не мировоззрение и не убеждение, хотя мы иногда так говорим (ну, речи я беру, книги), — но вот подлинно, что имеется в Писании. Это совсем иное, и оно тождественно уже со спасением.

В. И. То есть вера уже есть спасение?

О. А. Нет, она оплачивается. Она сама по себе. И вот именно поэтому мы говорим, что вера — это дар все-таки, именно вот эта вера. Не в том смысле, что мы достигли христианского мировоззрения размышлением зрелым, диалогом с людьми, с самими собой и так далее, — это совсем другое, — а вот дар Божий, то состояние души, которое нас делает ясным и твердым. Вот это есть уже благодать — понимаете? Это благо, которое дано нам даром. Благо — дано.

В. И. Но тут что-то похожее на кальвинистское, может быть, или лютеровское — я уже не помню, чье там, — учение о предопределении.

О. А. Это Кальвин.

В. И. Кальвин. Тогда спастись вообще никто не может.

О. А. Но тут есть разница.

В. И. Тут только либо дана благодать, либо ее нет, потому что, как ты не бейся, уже ничего из этого не выйдет.

О. А. Конечно, в этом мировоззрении кальвинистском есть элемент какой-то мрачности, который нам трудно в Евангелии найти.

В. И. И детерминизма жесткого нет?

О. А. Да, нету. Поэтому Бог и Отец Иисуса Христа не может быть вот таким, каким его мыслит кальвинистская теология: всегда есть взаимосвязь. И вопрос этот стоял раньше Кальвина. Он стоял, когда некий монах Пелагий, искушенный в аскезе, сказал, что благодать только как бы созерцает наши усилия (а усилия все наши целиком). Ну, как аскет он так мог говорить, ориентируясь на свою практику. Блаженный Августин, исходя из своего опыта, когда Бог его за уши буквально вытянул из болота, сказал: ничего наше уже не стоит — всё благодать Его. Но Церковь склонилась к мысли Иоанна Кассиана Римлянина, который около того времени предложил как бы среднюю, богочеловеческую модель: действуют оба фактора — и усилия человека, и божественная благодать. Сама модель их взаимопроникновения установлена быть не может, потому что мы всегда индивидуальны, всегда это очень тонко. Мы не можем так, грубо это построить — что столько процентов божественного, столько процентов человеческого: это было бы невозможно.