Чтение онлайн

– Данте, ты слышал о мистере Хокштейне?

– Ду-да-ду-ду-ду-да-ду-ду-ду. Прямой репортаж Тома Дженнингса из «Бельвью». Клянусь, дружок, ты всегда говоришь чушь.

– Я же главный редактор «Обозревателя Бельвью»? Последние новости от нашего корреспондента в баре, менеджера стойки регистрации Келли Мэдисон: новая вспышка ротового герпеса? Подробности за обедом.

Мистер Хокштейн, как я уже говорил, стал постоянным гостем «Бельвью» еще до того, как я начал трахаться. Ростом с мусорную корзину, с тщательно причесанными на пробор и сильно напомаженными черными волосами, он не разговаривал ни с кем, даже с посыльными, которые были мастерами разрушать оборону гостей (так легче получить чаевые). Хокштейн обычно приезжал в понедельник с небольшим багажом или вообще без него и выезжал в пятницу, часто даже не останавливаясь у стойки, и в этом случае мы автоматически рассчитывали его по карте, данные которой хранились у нас в файле, а затем в следующий понедельник звонила его секретарша и просила прислать счет по факсу. Через год или два я начал узнавать его и решил относиться к нему так, как и следовало (на мой взгляд): то есть отдавать ему предпочтение. Парни вроде него пользуются одной и той же кредиткой каждую неделю, поэтому, если у стойки образовалась очередь и он был в хвосте, я находил его бронь, просил впередистоящих дать мне минутку, объяснив, что пытаюсь найти для них люкс получше (ЛОЖЬ), и получал достаточно времени, чтобы скопировать и вставить данные кредитки Хокштейна, зарегистрировать его в хороший номер и выдать ключи.

– Простите, один момент, мистер Каквастам, я только переговорю с посыльным о комнате, который у меня есть для вас и вашей семьи. Я должен убедиться, что это самый большой номер из имеющихся. – Мистер Каквастам был впечатлен, хотя я ровным счетом ничего для него не делал, но не так впечатлен, как, полагаю, Хокштейн, когда я скользил в конец длинной очереди и протягивал ему ключи.

– Я просто авторизовал вашу карту с прошлой недели, сэр. Вы слишком лояльный клиент, чтобы ждать в очереди со всеми этими туристами. Желаем вам приятного отдыха.

Он мне улыбнулся? Нет. Он выдернул ключи, схватил накрепко завязанный пластиковый пакет, стоявший у его ног, повернулся ко мне спиной и направился к лифту. Что это было? Это сервис, о котором пишут в книгах. Какую-нибудь старушенцию он заставил бы описаться от счастья. Но этому, по-видимому, было наплевать.

– Я был прав, мистер Каквастам! Вашей семье очень понравится этот номер. – Я через все фойе крикнул Бену, который чесал новую татуировку на запястье в честь «Янки». – Бен, спасибо за ценный совет!

Бен поднял глаза, совершенно не понимая, о чем я, черт меня дери.

– Мистер Каквастам, это посыльный Бен, который рассказал мне о вашем люксе! Помашите ему, семья Каквастам!

Вся семья обернулась и помахала рукой. Как только они снова сосредоточились у стойки, Бенни показал мне средний палец, но не мог удержаться от смеха. К тому же он должен помогать стойке, и, хотя я не сделал для мистера Каквастама абсолютно ничего, он был уже благодарен Бену, а это сулит крупные чаевые.

Но что там с Хокштейном? Холоден как лед! В тот момент я решил, что буду и дальше обслуживать его по высшему разряду, начну переводить его в номера получше, предварительно регистрировать его каждый раз и хранить его ключи в кармане пиджака, чтобы, увидев его входящим в дверь фойе, я мог протянуть их ему, как ясновидящий джинн-ключник. Кто бы отказался от такого? Но он, казалось, не хотел общаться с людьми, так что можно подумать, будто он оценил, как я провел его через фойе быстрее, чем японского бизнесмена, опаздывающего на встречу.

Вскоре я выяснил, в чем причина такого поведения Хокштейна. В следующий четверг Террелл, парень из прачечной «Бельвью», пришел в фойе, чтобы забрать кое-что для химчистки, и наклонился над моим столом, широко улыбаясь.

– Че делаешь? Как поживаешь? Слушай сюда, Томми, гость в 3205 забыл пакет в номере, так? Там оставался только пакет, и когда горничная бросила его в мусорное ведро, как думаешь, что там оказалось? Секс-игрушки. Фаллоимитаторы, собака. Даже одна надувная баба! Ух! Вы, белые, такие психи! В этом здании одни суперпридурки.

Прежде чем он добрался до середины рассказа, я уже нашел карточку номера 3205.

О черт. Хокштейн, Хокштейн, Хокштейн. Хренштейн. Смотрите, уже началось.

– Эй, Террелл, я знаю этого чувака. Он никогда ни с кем не разговаривает. В следующий раз, когда я его увижу… блин.

Затем, как по волшебству, через вращающуюся дверь вошел Хокштейн, не трогая толкателя, просто приложив ладонь к стеклу, что меня бесит, потому что теперь моему приятелю Танглету придется чистить его снова. К тому же никто не знает, что на руках этого человека. (Видите? Началось, и теперь становится все хуже.) Опустив лицо в пол, он рванул к лифту.

– О нет, – сказал я.

– Че такое?

– Вон он идет.

– Чувак с дилдо? Он возвращается в номер? О нет. На фиг, на фиг. Я валю отсюда. Пойду поглажу себе рубашку или типа того.

Через пять минут Хокштейн был в конце очереди, лицо полыхало, вены пульсировали, кулаки сжимались, губы сжались так плотно, что он был похож на рыбу на ветру.

– Чем могу помочь вам, сэр? – Я инстинктивно чувствовал, что сейчас не лучший момент называть его имя.

– ГДЕ МОИ ЛИЧНЫЕ ВЕЩИ. ПОЧЕМУ ИХ УБРАЛИ ИЗ МОЕГО НОМЕРА, – разъяренно проговорил Хокштейн. Он тряс головой так, что показалось, будто она сейчас оторвется.

– Простите, сэр?

– Я ОСТАВИЛ В НОМЕРЕ ПЛАСТИКОВЫЙ ПАКЕТ. ВСЕГО ОДИН ПАКЕТ, И ТАМ КТО-ТО БЫЛ И ВЫБРОСИЛ ЕГО. Я ВЫЕЗЖАЮ ОТСЮДА ТОЛЬКО ЗАВТРА.

У него появилась прекрасная возможность обматерить меня. Так или иначе, он этого не сделал, и это было еще страшнее. Парень, казалось, вот-вот взорвется. Я слышал скрежет его зубов.

– Ну, сэр, возможно, если в номере оставался только один пакет, горничная, вероятно, решила, что вы выехали, и попыталась сэкономить вам плату за лишние сутки.

– Я каждую неделю живу здесь до пятницы, костюмы держу в офисе. Где, – зашипел он, и мне показалось, что я слышал, как у него треснул зуб, – вещи, которые я оставил в номере?

– Скорее всего, пакет выброшен прямо в мусорное ведро, сэр.

Глядя мне в глаза, Хокштейн начал успокаиваться. Он глубоко вдохнул, успокаивая себя мыслью, что, возможно, никто не смотрел в пакет, и даже если заглядывал, то не свяжет содержимое с его словами – по крайней мере, визуально. Меж тем история уже стала достоянием общественности. На том конце фойе Данте на моих глазах рассказывал ее Трею. Данте склонился над жестким еврочемоданом, став боком, и Трей начал изображать возвратно-поступательные движения гостиничного зонта в задницу Данте и из нее.

Господи Иисусе. Но я больше не смеялся. Теперь я был профи: мог целый день смеяться внутри себя, даже если гости ОРАЛИ на меня, показывали мне задницу и несли уморительные нелепицы, я научился сдерживаться. Теперь я смеялся только про себя. (Когда не плакал в помещении для длительного хранения.)

Данте вернулся за стойку, идя враскорячку, как будто у него травмирован зад.

– Я еще раз прошу прощения, сэр, – сказал я достаточно громко, чтобы услышал Данте.

А потом я поистине вышел на новый уровень мастерства: взял блокнот и приготовил ручку:

– Если вы предоставите мне подробный список содержимого пакета, сэр, мы возместим эти предметы в течение часа. – Это было классно.

Хокштейн теперь осматривал Данте, понимая, что к разговору присоединился новый собеседник.

– Нет, ничего. Ничего не нужно. Просто запишите, чтобы ко мне никогда не приходили убирать заранее. Возможно, я поищу новый отель, – сказал он и ушел.

Как бы не так. Он продолжал приезжать в «Бельвью». Никто больше не доставлял ему дискомфорта. Мы вообще о нем забыли. Но в том-то и штука, если говорить об отелях. Все все знают. Он решил, что мы не узнали, а между тем народ стал звать его Хренштейном или Взадштейном – второе всем казалось смешнее (ты выиграл, Джей). В тот же день Террелл вернулся к стойке и сообщил нам, что надувная кукла была продезинфицирована, одета в униформу горничной и в настоящее время находится в шкафу для хранения на десятом этаже, можно полюбоваться. Или воспользоваться.