Чтение онлайн

– Нравится, – подтвердил он. – Но она твоя подруга, и ни за что не поступит так с тобой. Я пытался. Не сказать, что горжусь, но…

– Тебе с ней легко, – кивнула. И показалось, гора с плеч свалилась от осознания этого факта. От понимания, что меня больше не станут подавлять. Влад из тех мужчин, дружить с которыми легче, чем любить. Любить его – всегда ходить босиком по лезвию. Все равно что любить боль. Боли больше не хотелось.

– Она умеет найти нужные слова.

– Я не против. Скажи ей, а лучше, знаешь… сама скажу. Сегодня же. Ей тоже нужен кто-то с правильными словами.

Молчание. Город. Огни. И душа раскрывается снова, в груди становится больше места. А выдохи не причиняют боли. Говорить не хочется, но некоторые слова рвутся изнутри против воли.

– Я, кажется, люблю его.

Темнота прячет горечь его улыбки. И объятия становятся теснее.

– Я это уже слышал.

– Тогда я врала. А сейчас и правда… Что мне делать?

Привычный вопрос. Я всегда его задавала Владу, он, в свою очередь, всегда давал дельные советы. Наверное, потому и жду сейчас, затаив дыхание. Жду, как приговора. Ведь если кто-то и поможет, то он. Влад всегда находит выход.

– Исправлять, – уверенно отвечает он.

Легко сказать. Разве можно залатать душевные порезы, стереть ложь? Разве могу я, когда в душе считаю себя виновной?

– Я предала…

– Предательство – тоже поступок.

Наверное, он прав. И мне не стоит себя корить, ведь от самокопаний больше беды, чем пользы. Потеря времени, которое можно использовать на поиски Богдана, и сил, что лучше потратить на объяснения.

– Поможешь?

Вопрос выходит сухим, деловым даже – теперь деловой тон из меня точно не вытравишь. Статус обязывает. А еще за ним проще прятать слабость – ведь там, под толстой броней, которая наросла на мне за все эти годы, все еще находится ранимая душевная мякоть. Это я всегда в себе презирала. А потом это во мне полюбил Богдан. Слишком четко помнилось, какой на вкус бывает нежность.

– Помогу.

В словах Влада была уверенность, но я нисколько не прониклась. Потому что поздно. Потому что я сожгла все мосты. Но даже если бы и остался один мизерный шанс, то…

Где теперь искать Богдана? Наверное, можно было передать что-то через квартиросъемщиков, но отчего-то такой способ общения казался мне жуткой пошлостью. Нет, я должна была его увидеть, посмотреть в глаза, возможно, взять за руку… Хотя вряд ли он теперь мне это позволит.

И старания Влада – а он действительно старался, все связи использовал, чтобы помочь – не привели к успеху.

Небо молчало и хмурилось. Серые улицы стелили под ноги ковры из прелых листьев. Волглый воздух оседал на рукавах пальто мелкой моросью. По тротуарам брели одинокие унылые пешеходы, на влажной скамейке кто-то забыл пачку сигарет.

…Богдан курил иногда. Выходил на балкон, не стесняясь, в одних трусах, облокачивался о перила и щурился, вдыхая терпкий дым. Не то, что бы он был зависим, просто ему нравилось вот так стоять. Ловить первые солнечные лучи и смотреть на еще спящий город. На фонари, свет которых рассеивался в предрассветных сумерках. На зажигающиеся в соседнем доме огни.

Я куталась в плед, ныряла ему подмышку и обнимала за талию. Мне тогда было так спокойно, легко, а теперь…

Теперь нет. Не будет. И с этим, как и со всем остальным, нужно примириться.

Жизнь не заканчивается, когда люди расстаются. Моя не станет исключением.

Ника хмурилась. Высокий лоб ее бороздили вертикальные морщинки, а нос забавно морщился. Она сидела на краю дивана, упираясь коленями в журнальный столик. Сжимала кулаки, будто готовилась броситься в бой после очередной реплики Влада, который, к слову, совершенно не смущаясь, выговаривал им с Глебом за беспечность.

Глеб молчал, отвернувшись к окну, и, казалось, улыбался.

– Не понимаешь, что это значит, Измайлов? Объяснить?

– Понимаю, – вяло отмахнулся Глеб и, повернувшись у нам лицом, ловко уселся на подоконник. – Проходили. И чо?

– А то, что у вас его заберут. Дэн первый и заберет – как только узнает.

– Ты сдашь, что ли? – Теперь пришла очередь Глеба хмуриться. И кулаки сжимать. И я знала – бросится. Как пить дать, бросится, и я его понимала. Сама бы кинулась драться, попробуй у меня кто-то Алана забрать.

Мысль об этом рождала головную боль – она возникала где-то глубоко, постепенно поднималась к затылку и обхватывала голову стальным обручем. Боль я тщательно игнорировала, стараясь не думать о том, чем именно она вызвана.

– Зачем? Думаешь, у Дэна не хватит ума сложить два и два? Ты – хищный, она, – Влад небрежно указал на Нику, – ясновидица. У таких пар рождаются сольвейги. Всегда. А сольвейгам опасно жить среди нас.

– Полинка жила. И фиг бы ты позволил…

– Не позволил, – резко перебил Влад. – И к чему это привело?

Глеб замолчал – крыть было нечем. Светлую гостиную атли заполонила тоска, замешанная на воспоминаниях, которые давно пора было похоронить. Тоска оседала рваными лохмотьями на мебели, стелилась пылью по полу, растворялась в воздухе, и воздух от нее горчил.

Ее могила была здесь, на заднем дворе, среди могил других атли. И пусть кен Полины не питал землю, о ней помнили. Любили. Даже после смерти. Наверное, так и должно быть – она стала героиней, и Влад, пусть и не мог простить того поступка, втайне ею гордился.

– Возможно… – подала голос Элен, до того молча сидевшая на подлокотнике кресла. Она осторожно погладила Влада по плечу и вперед подалась, обозначая свое присутствие. Тактичная. Послушная. Спокойная и рассудительная. – То есть я не утверждаю, но может, удастся договориться с вождем сольвейгов. В Липецке два сильных племени в альянсе, разве не сможем мы защитить ребенка?

Глеб посмотрел на Элен с благодарностью. И руку Ники взял, заставляя разжать кулак. Она сидела бледная, испуганная, до глубины души проникшаяся небрежными словами Влада о том, что сына ее отберут. Сольвейгов – тех, что находили сразу после рождения, или же в детстве – забирали всегда. Они воспитывались вдали от родни, от людей, от мира в целом. Облюбовав кочевую жизнь, сольвейги не имели постоянного дома, не останавливаясь в одном месте более, чем на полгода и скрываясь ото всех, кто мог бы позариться на их волшебный кен. Так они выживали. Так было безопаснее всего. Однако…

Какая мать захочет отдать ребенка, пусть и в целях собственной его безопасности? Какая мать откажет себе в радости пестовать свое дитя?

Ника злилась, и злость ее искажала симпатичное лицо, кривила рот в гримасе отчаяния, ненависти даже, направленной, естественно, на Влада. Потому что он озвучил правду, в которой она боялась себе признаться. Озвучил прямо и бескомпромиссно, не стараясь сберечь чувства. Глеб нормально воспринимал прямоту – он и сам был таким, прямым и честным. Нику она заставила паниковать. Слова же Элен вылились бальзамом, рождающим надежду.