Чтение онлайн

Тогда Монтегью меняет тактику и говорит о недоразумении. Выходило, будто он никогда не скрывал того обстоятельства, что с незапамятных времен является соиздателем газеты, о чем он якобы самолично сообщал в свое время сэру Джону. Попутно было замечено, что никакого влияния на редакционную работу он не имеет. У сэра Джона сложилось другое впечатление, теперь он знает цену Монтегью. Он отстраняет его от занимаемой должности.

Монтегью, пойманный на очевидной лжи, именно в силу этого совсем уже теряет совесть, равно как и остатки всякого приличия. Он торжествует, ложь становится правдой. Всякий слышит из его уст, что леди оказывает на губернатора прямо-таки колдовское влияние. Одновременно он, взывая к дружеским чувствам, обращается к ней напрямую и просит вступиться за него перед сэром Джоном. Он делает вид, будто совершенно убит и раздавлен, она из сострадания соглашается, ибо верит в чистоту помыслов и считает, что люди должны мириться. Затея срывается, сэр Джон остается непоколебим. Монтегью ничего не остается, как, вопреки всякой логике, использовать ее неудачную попытку помочь ему в качестве неопровержимого доказательства того, что она вмешивается в политические дела супруга. После чего Монтегью покидает Вандименову землю, отправляется в Англию и делает все возможное для того, чтобы добиться отставки Джона Франклина с поста губернатора: в Лондоне теперь назначен новый министр колоний, лорд Стенли, с которым у него свои связи.

— Частности, — сказал Джон как-то раз Софи, — вот на что уходит все время, а при этом итог может оказаться весьма неутешительным. И политика тут совершенно ни при чем. Я сам что-то сделал не так. И почему я не уволил вовремя этих двоих?

День открытия Тасмании, 1841 год, день большой регаты.

Пять лет минуло с тех пор, как Джон вступил в должность. Ему было ясно, что он не самый лучший губернатор на свете, — настолько он уже освоил это ремесло. Навигация, конечно, дело важное, но ее одной недостаточно.

Повсюду в гавани реяли голубые флаги с серебряной веткой акации в центре полотнища. Леди Джейн собственноручно изготовила эскиз, прежде чем отбыть в Новую Зеландию. Роль первой леди выпало исполнять Софи Крэкрофт, которая сопровождала губернатора, когда он спустился на берег, чтобы открыть праздник.

Сегодня на нем был синий капитанский мундир, застегнутый на все пуговицы. На голове — треуголка, позволяющая скрыть не только лысину, но и шрам на лбу. В последнее время в колонии стали поговаривать о том, что его медлительность — от этого самого ранения в голову. В руке он держит букет красных роз, «английских роз». Чем только не приходится заниматься губернатору-с одними этими символами сколько хлопот. Софи как будто что-то сказала. Неуверенный, он посмотрел ей в глаза:

— Что, прости?

На правое ухо Джон слышал все хуже и хуже. Тугоухость, наследие Трафальгара… Как часто он находил в ней спасение, прикидываясь более глухим, чем был на самом деле, чтобы выиграть время для ответа. Теперь прикидываться было не надо, он и впрямь почти оглох. А еще это дурацкое правило, по которому мужчина, из-за шпаги, должен всегда идти по левую руку от своей спутницы. Он даже не мог придвинуться поближе к Софи, потому что в моду теперь вошли кринолины: проволочный каркас, державший юбку колоколом, делал платья дам еще более раскидистыми.

Софи повторила свой вопрос:

— Ты грустный?

— Я не грустный, я глухой, — ответил он, — и к тому же слепой. Со зрением что-то стало. Я вижу теперь сразу больше и даже быстрее, но частности различаю гораздо хуже. И многое забываю.

Он поймал себя на том, что никогда бы не стал так жаловаться на свои недуги, если бы рядом с ним сейчас была Джейн.

Джейн верила в добро, всем всегда доверяла и с радостью бросалась в бой. Но если она сталкивалась с непроходимой мелочностью и обидчивостью, она становилась холодной и жесткой. Она презрительно вскидывала брови и отстранялась, обращая свою энергию на что-нибудь другое. Сейчас, к примеру, она отправилась в Новую Зеландию, официально — для поправки нервов. В действительности же она просто решила какое-то время отдохнуть от мещанского духа тасманского общества. Может быть, ему следовало бы держать ее подальше от всех этих служебных неурядиц? Или, наоборот, еще более активно привлекать к своим делам?

Они слышали, как полковой оркестр настраивает инструменты. Софи опять что-то сказала. Джон остановился и повернулся к ней здоровым ухом.

— Мне хочется за что-нибудь бороться, — сказала она. — Я только пока еще не знаю за что.

Джон смотрел на ее аккуратный нос. Со стороны могло показаться, будто она сердится. Софи была девушкой тихой и вдумчивой, необузданная горячность была ей скорее не свойственна. Именно поэтому так забавно и трогательно было видеть, как дрожат у нее крылья носа. Джон отвел взгляд и улыбнулся какому - то ребенку. Ребенок просиял в ответ. Они пошли дальше. «Опять иду с приклеенной улыбкой, — подумал он. — Имбецил… Одно слово, слабоумный».

«Он — тихоход, твердо придерживающийся принципа — тише едешь, дальше будешь. Он — добрый великан. Вот только, к сожалению, у него есть вредная привычка выступать с честными речами. Но все же лучше иметь дело с тяжеловесным тугодумом, чем с легкомысленным прощелыгой». Это Линдон С. Нит так написал, один из редакторов светской хроники в «Тру колонист». А несколькими строками ниже он заявляет: «Сэр Джон чувствует себя в обществе как тюлень на суше». Нит хотя бы держится подальше от партии скотопромышленников, и то хорошо. Но неужели такой журналист не мог придумать ничего лучшего, как превозносить до небес губернатора и одновременно выставлять его в нелепом свете, когда этому несчастному губернатору и без того худо? Чем просто так писать обо всем на свете, лучше бы выступил в поддержку правильных людей и боролся на их стороне. Ладно, бог с ним, наверное, ему ничего другого и не нужно.

— То, за что ты хочешь бороться, — сказал Джон, обращаясь к племяннице, — уже давно живет внутри тебя.

Интересно, понимает ли Софи такие фразы? Опыт показывает, что люди едва ли понимают то, что им говорят. Но при этом ведь каждый хочет понимать, никому не понравится, если его лишат этой мелкой победы. Даже леди Джейн.

Софи — другое дело. Ей хотелось у него учиться. После доктора Орма она была вторым человеком в жизни Джона, который по-настоящему хотел чему-то научиться у него. С недавних пор она вбила себе в голову, что быть медлительной хорошо. Теперь и она стала двигаться медленно, и у нее это даже выглядело красиво.

Приготовления окончились. Джон выступил вперед и оглядел толпу, застывшую в ожидании.

— От имени ее величества королевы… — королеве причитается пауза, — объявляю регату, посвященную 199-летию Тасмании, открытой!

Всеобщее ликование, пальба, оркестр грянул туш. Джон снова занял свое место на трибуне рядом с Софи, навел подзорную трубу и стал ждать старта четырехвесельных гичек. Труба была превосходной. Джон разглядывал пивные палатки, ларьки с сыром, тиры, балаганы, детей, цветы. Одно мельчайшее движение окуляра, и вот уже взгляд заскользил по лицам горожан, стоявших все как один с вытянутыми шеями и глядевших на линию старта. Толпа растянулась по всей набережной, и только на мысе народу было не так густо. Там, позади всех, чуть возвышаясь над головами собравшихся зрителей, сидел на парапете какой-то человек. Он был единственным, кто не смотрел на линию старта. Он смотрел на море. Вся эта суета его нисколько не касалась, он ждал чего-то гораздо более важного и, может быть, даже уже видел, как оно приближается. Труба, конечно, хороша, но человек был слишком далеко, лица не различить. Кажется, нос с горбинкой, высокий лоб. Старик. Он глядел — нет, не «как орел», он глядел «как настоящий орел». Джон заметил, что труба, прижатая к глазу, задрожала.

— Мистер Форстер!

— Слушаю, ваше превосходительство!

Начальник полиции наклонился к нему.

— Возьмите трубу. Видите вон того старика на стрелке?

Мистер Форстер, похоже, никогда не держал в руках оптического прибора. Он бесконечно долго настраивал резкость, увеличение, потом так же долго обшаривал горизонт, пока наконец не поймал искомый объект.

— Это один из недавно освободившихся заключенных.

— Имя?

— Настоящее имя неизвестно. Она называл себя, прошу прощения, Джоном Франклином.

— Что значит «называл»? — спросил Джон, но ответа дожидаться не стал.

Он смутно слышал чьи-то голоса, кто-то приветствовал его, кто-то о чем-то спрашивал, в какой-то момент он заметил, что уже давно поднялся и теперь шагает в сторону стрелки, мимо пивной палатки, мимо сырного ларька.

Шагов за десять до старика он остановился:

— Шерард Лаунд?

Старик не реагировал, он продолжал смотреть вдаль и есть. Он отщипывал кусочки от лепешки, которую держал в левой руке, и отправлял их… Интересно, куда? Джон видел только его профиль, левую половину лица. Казалось, будто мужчина засовывает лепешку себе в правое ухо. За спиной раздался голос мистера Форстера: