Чтение онлайн

Когда грусть становилась невыносимой, он предпринимал в одиночестве длительные прогулки. Однажды, бродя по сельскому Хэмпстеду к северу от Лондона, он увидел на стволе дерева объявление о вербовке моряков {81} . На короткий миг ему показалось, что нашелся ответ на его желания, но, вспомнив о суровости матери, он опять затосковал. Гумбольдт испытывал необъяснимую тягу к неведомому, то, что немцы называют Fernweh – тоской по дальним краям, – но он был «слишком послушным сыном» {82} , он признавал себя неспособным пойти против материнской воли.

Считая, что постепенно сходит с ума, Александр стал писать своим немецким друзьям «сумасшедшие письма» {83} . «Мои несчастные обстоятельства, – писал он другу накануне отъезда из Англии, – принуждают меня хотеть того, что мне недоступно, и делать то, что мне не нравится» {84} . При этом он пока не осмеливался обмануть ожидания матери, стремившейся дать ему элитарное прусское образование.

По возвращении домой тоска Гумбольдта сменилась неутомимой энергией. Его сжигало «постоянное нетерпение», как будто за ним гнались «10 000 свиней» {85} . Он хватался то за одно, то за другое, перепрыгивая с одного предмета на другой. Он больше не чувствовал неуверенности в собственных умственных способностях или отставания от старшего брата. Теперь он доказывал самому себе, друзьям, родным, насколько он умен. Форстер был убежден, что «ум Гумбольдта чрезвычайно перегружен», это мнение разделяли и другие {86} . Даже невеста Вильгельма фон Гумбольдта, Каролина фон Дахрёден, была встревожена, хотя познакомилась с Александром совсем недавно. Симпатизируя ему, она боялась, что он «сломается» {87} . Многие знавшие его часто обращали внимание на его неугомонную активность и ускоренную речь, со «скоростью скаковой лошади» {88} .

В конце лета 1790 г. Гумбольдт приступил к изучению финансов и экономики в Академии торговли в Гамбурге. Всевозможные цифры и счетные книги он ненавидел {89} . В свободное время он погружался в научные трактаты и отчеты путешественников, изучал датский и шведский языки – лишь бы отвлечься от учебных предметов {90} . Он пользовался любой возможностью выйти на берег Эльбы в Гамбурге и провожать там глазами большие торговые суда с грузами табака, риса и индиго из Соединенных Штатов. «Зрелище кораблей в гавани», признавался он друзьям, помогало ему держаться, символизируя его надежды и мечты {91} . Он не мог дождаться, когда станет наконец «хозяином собственной судьбы» {92} .

Ко времени окончания учебы в Гамбурге Гумбольдту исполнился 21 год. Снова уступая воле матери, он записался в июне 1791 г. в престижную Горную академию во Фрайберге, городке близ Дрездена {93} . Это был компромисс: там он готовился к карьере в прусском Министерстве недр, чтобы успокоить мать, и одновременно получал возможность заниматься интересовавшими его науками и геологией. Академия была передовым заведением этого рода, там преподавали последние геологические теории в разрезе их практического применения в горнодобывающей отрасли. Кроме того, там образовалось собственное научное сообщество, привлекавшее лучших студентов и профессоров со всей Европы.

За восемь месяцев Гумбольдт освоил учебную программу, рассчитанную на три года {94} . Просыпаясь каждое утро до рассвета, он ехал на одну из шахт в окрестностях Фрайберга, где по пять часов проводил в забоях, изучая конструкцию шахт, методы работы, горные породы. Вот где пришлись кстати его жилистость и гибкость: он легко перемещался по узким проходам, под низкими сводами, где высверливал и выколачивал образцы, чтобы забрать их с собой {95} . Работа так его увлекала, что он часто не обращал внимания на холод и сырость. К полудню он выбирался на свет, отряхивал пыль и торопился в академию, на семинары и лекции по минералогии и геологии. Вечерами, часто до глубокой ночи, Гумбольдт сидел за рабочим столом, склоняясь при свете свечей над книгами: читал, занимался. В свободное время он изучал влияние света (или его отсутствия) на растения, собирал гербарий, в котором насчитывались уже тысячи образцов, измерял их, описывал, классифицировал. Он был подлинным человеком Просвещения.

Через считаные недели после переезда во Фрайберг ему пришлось скакать в Эрфурт, что в 100 милях западнее, на свадьбу своего брата и Каролины {96} . Но и тут, как не раз уже бывало, Гумбольдт сумел соединить приятное – семейное торжество с полезным – работой. Он не просто поздравлял молодых в Эрфурте, но и предпринял 600-мильную геологическую экспедицию по Тюрингии. Новоиспеченный деверь веселил Каролину своей непоседливостью, но к этому добавлялась и тревога. Она одобряла его энергичность, но порой над ним подшучивала, как может подшучивать сестра над младшим братом. К причудам Александра надо относиться снисходительно, говорила она Вильгельму, но ее беспокоило его душевное состояние, его одиночество {97} .

Во Фрайберге единственным другом Гумбольдта был соученик, у родителей которого он снимал комнату. Юноши были неразлучны днем и ночью, не могли наговориться, вместе учились {98} . «Я никогда никого так не любил» {99} , – признавался Гумбольдт, но при этом корил себя за такую сильную привязанность {100} , ибо знал, что, отучившись, будет вынужден покинуть Фрайберг и тогда почувствует себя вдвойне одиноким.

Впрочем, напряженный труд в академии принес плоды, когда Гумбольдта, завершившего учебу, назначили инспектором шахт, начальником над солидными людьми, – это в двадцать два-то года! Он был смущен таким резким взлетом, но тщеславие не позволяло ему умерить самовосхваление в длинных письмах друзьям и родным {101} . А главное, это назначение давало возможность много разъезжать, преодолевая тысячи миль ради изучения пород, забоев и залежей – от бранденбургских углей и силезских руд до золотых жил в горах Фихтель и залежей соли в Польше.

В этих поездках у Гумбольдта было много встреч, но он редко раскрывал встречным душу {102} . Он был более-менее доволен жизнью, о чем писал друзьям, но далеко не счастлив. Поздним вечером, после дня в шахтах или тряски в повозке по дурной дороге, он вспоминал тех немногих, с которыми его связывали дружеские отношения {103} . Он ощущал себя «обреченным, постоянно одиноким» {104} . Утолив голод в убогой таверне или на постоялом дворе в пути, он порой чувствовал такую усталость, что не мог ни писать, ни говорить {105} . Но чувство одиночества бывало вечерами настолько сильным, что усталость уступала тяге к общению. Тогда он хватал перо и сочинял пространные письма, в которых находилось место всему: и подробным описаниям его работы и научных наблюдений, и эмоциональным всплескам, признаниям в дружеском расположении и в любви.

Он писал другу во Фрайберг, что отдал бы два года жизни за память о проведенном вместе времени {106} , и признавался, что провел в его обществе «сладчайшие часы своей жизни» {107} . Некоторые из этих писем, написанные в глухие ночные часы, пропитаны глубоким чувством и отмечены острым одиночеством. Страница за страницей Гумбольдт изливает в них душу, а потом просит прощения за такие «глупые письма» {108} . Назавтра он погружался в работу, и тогда все забывалось, и проходили порой недели, а то и месяцы, прежде чем он снова садился за письма. Даже те немногие, кто хорошо знал Гумбольдта, не могли разобраться, что он за человек.

Тем временем его карьера шла в гору, и круг его интересов становился все шире. Гумбольдт теперь также приглядывался к условиям труда шахтеров, которые каждое утро медленно спускались в недра земли. Для того чтобы повысить их безопасность, он изобрел дыхательную маску, а также фонарь, способный светить даже в самой глубокой шахте, бедной кислородом {109} . Пораженный невежеством рудокопов, Гумбольдт стал писать для них руководства, основал горную школу {110} . Догадавшись, что исторические документы могут оказаться полезными при разработке заброшенных или обедневших забоев, так как в них часто упоминались богатые рудные жилы и давно забытые находки, он посвящал недели расшифровке рукописей XVI в. о горных выработках {111} . Он работал и разъезжал с такой маниакальной скоростью, что некоторые коллеги считали, что у него должно быть «8 ног и 4 руки» {112} .