Чтение онлайн

Целых три столетия испанцы сеяли в своих колониях классовую и расовую подозрительность. Зажиточные креолы, Гумбольдт не сомневался, предпочтут испанское управление, нежели необходимость делиться властью с метисами, рабами и туземцами. Он опасался, что в случае чего они лишь учредят собственную «белую» рабовладельческую республику {699} . По мнению Гумбольдта, эти расовые различия так глубоко въелись в социальную структуру испанских колоний, что они не были готовы к революции. Бонплан, правда, был более оптимистичен и поощрял зарождавшиеся у Боливара идеи, причем с такой настойчивостью, что Гумбольдт заподозрил, что Бонплан сам обманывается подобно пылкому молодому креолу {700} . Впрочем, спустя годы Гумбольдт вспоминал, что они «торжественно обещали независимость и права Новому континенту» {701} .

Хотя Гумбольдт весь день был окружен людьми, но при этом сохранял эмоциональную отстраненность. Он быстро выносил суждения о людях, слишком быстро и неделикатно, что сам признавал {702} . Ему была, без сомнения, присуща склонность к Schadenfreude [14] , и ему нравилось разоблачать чужие оплошности {703} . Всегда находчивый, он нередко увлекался, выдумывая уничижительные прозвища или сплетничая за спиной людей. Сицилийского короля, к примеру, он прозвал «макаронным королем» {704} , а одного консервативного прусского министра – «ледышкой» {705} , от чьей холодности у него якобы возник в правом плече ревматизм. Однако, как считал его брат Вильгельм, за честолюбием, неугомонностью, острым языком Гумбольдта в действительности скрывались мягкость и уязвимость, которые мало кто замечал {706} . Как объяснял Вильгельм Каролине, при всем стремлении Александра к славе и признанию ни то ни другое не сделало бы его счастливым. Во время своих путешествий он был переполнен радостью от созерцания природы, но теперь, вернувшись в Европу, снова почувствовал одиночество.

Как в мире природы он всегда все связывал и соотносил, так в области личных отношений Гумбольдт оставался, как ни странно, одиночкой. Узнав, например, о смерти близкого друга за время его отсутствия, он написал вдове философское письмо, где не нашлось места сочувствию. В такой ситуации он был склонен рассуждать скорее об иудейском и древнегреческом восприятии смерти, а не о достоинствах усопшего; к тому же письмо было написано на французском языке, который, он знал, она не понимает {707} . Когда через пару недель после его приезда в Париж умерла от прививки оспы трехмесячная дочь Каролины и Вильгельма, второй ребенок, которого пара потеряла всего за год с небольшим, Каролина впала в безутешное горе. Муж был далеко, в Риме, ей приходилось горевать одной, и она надеялась на эмоциональную поддержку деверя, но быстро убедилась, что Александр, сочувствуя ей, лишь «изображает чувства, а не действительно их испытывает» {708} .

Но Каролина, несмотря на свою страшную утрату, беспокоилась о Гумбольдте. Он вернулся живым из длительной, трудной экспедиции, но проявлял беспомощность в практических аспектах повседневной жизни. Например, он понятия не имел о том, до какой степени пятилетнее путешествие сократило его состояние. Видя его наивность в финансовых делах, Каролина попросила Вильгельма написать из Рима серьезное письмо с объяснением для Александра, как и почему убывают его средства {709} . Потом, осенью 1804 г., готовясь вернуться из Парижа в Рим, она поняла, как опасно оставлять Александра одного {710}

Конец ознакомительного фрагмента.