Чтение онлайн

–  Давайдавай, мы послушаем, - подбодрил его Поль.

–  Хозяин не требовал, чтобы все заполняли карточки, а я не хотел бы навлечь на него неприятности…

–  Не понимаю, - сказал Поль.
– Если совесть твоя чиста, зачем было прятаться в подозрительной гостинице?

–  Мы с хозяином познакомились в Ницце… после моего… несчастного случая, ну, сами знаете… А потом столкнулись уже в Марселе. Я сидел без гроша. Парень предложил мне комнатушку в своей гостинице… Я и согласился. В таких случаях не до жиру.

Машинка снова затарахтела. Старикполицейский бубнил себе под нос ключевые слова:

–  …неприятности… познакомились в Ницце, в тюрьме… сидел без гроша…

–  И долго ты у него жил?

–  Год.

–  Не платя?

Олэн кивнул.

–  Черт! Твой приятель - воплощенное гостеприимство!

–  Он знает, что я отдам долг.

–  Тогда пусть запасется терпением, - проворчал старик, засовывая в каретку новый лист.

Поль неожиданно сунул Олэну под нос фотографию Франсуа Кантэ. Тот и глазом не моргнул.

–  Это Франциск Первый. Ты его знаешь?

–  Да, видел фото в газетах.

–  А этого?

Поль показал ему фотографию толстощекого типа в очках. А потом - без очков. Это был предшественник Франсуа Кантэ - Жан Фонтенак. Когдато Олэн возил и его, и всю банду. Акулы тихих вод.

–  В жизни не встречал, - уверенно сказал Олэн.

Поль стоял за его спиной и держал снимки сантиметрах в пятидесяти от лица. Второй полицейский наблюдал за реакцией.

–  Я его никогда не видел!
– снова проговорил Олэн.

–  Мне тебя жаль… Это бармен кафе «Золотая клетка» на улице Паради в Марселе… Именно там ты, говорят, проводил большую часть времени.
– Он достал фото девицы в узком белом платье до полу.
– А ее?

–  Певица?
– осторожно спросил Олэн. Некоторое время они жили вместе.

–  Верно.

–  Ну, должно быть, я ее гденибудь слышал… Да… очень возможно… В конце концов я не всегда сидел на мели… А насчет бармена… наверное, я просто не обращал на него особого внимания - как и все прочие марсельцы, в «Золотую клетку» захаживал, не отпираюсь.

Поль дал ему почитать показания певицы и бармена. Оба, не вдаваясь в подробности, заявляли, что знакомы с Олэном, Франсуа Кантэ и Жаном Фонтенаком.

Столь же единодушно и бармен, и певичка утверждали, что несколько лет назад Фонтенак познакомил Олэна с Кантэ, после чего те вместе уехали из Марселя и Олэна больше никто не видел.

–  Ну как, в твоих планах на первую половину дня понедельника, десятого сентября ничего не изменилось?

–  Да что это за день такой? Носом чую, тут чтото серьезное… Объяснили бы хоть! Когонибудь прикончили? Так я не убийца, честно говорю!

Олэн прижал руку к сердцу.

–  Кантэ мертв, а коли ты хочешь отдуваться за братьев Шварц - дело твое.

Поль достал и их фотографии.

–  Сам ты не убийца, но убийц выгораживаешь, так что, помоему, разница невелика…

Олэн схватился за голову.

–  Чего вы еще напридумывали? Что все это значит? Вы же видите, я полный ноль… неудачник!… Побирушка!… - Он встал и развел руками.
– С тех пор как у меня отобрали права, я перебиваюсь коекак, ползаю на брюхе… Я даже ходил с протянутой рукой!
– выкрикнул он.
– Дада, представьте себе, просил подаяния!
– Олэн показал, как это делается.
– Хуже того, мне помогали женщины… - Он всхлипнул.
– А ведь у меня тоже была гордость! Вы, наверное, и не знаете, каково брать деньги у женщины!
– Полицейские расхохотались.
– Ага, вам смешно! Легко вам смеяться!
– Олэн почувствовал, что на губах появилась спасительная пена, и еще наддал.
– Вам не понять, что значит опускаться! Опускаться! Опускааааться!

Он вдруг умолк и рухнул на стул, закрыв лицо руками. Оба полицейских воздели очи горе и принялись собирать бумаги и фото.

–  Если это притворство, то разыграно превосходно, но, учитывая обстоятельства, помоему, концертного номера маловато, - заметил Поль.
– Мы умываем руки. Объясняйся теперь с судебным следователем. Но предупреждаю: он вызовет свидетелей из Марселя. А там наверняка найдется десяток людей, готовых присягнуть, что ты знал Кантэ и Шварцев. И тебе не отвертеться от знаменитого понедельника десятого сентября… - Он немного помолчал.
– А вот если сам расскажешь правду, это зачтется.

Олэн как воды в рот набрал.

–  Ты ведь был всегонавсего шофером, правильно? Но твое упорство может навести на мысль о гораздо более значительной роли в банде… да, гораздо более значительной…

Олэн не ответил. Лишь поглядел на них, как побитая собака, и с хорошо рассчитанной медлительностью покачал головой.

–  С ума сойти… просто не верится, что все это происходит со мной… - пробормотал он.

Поль вызвал конвойного и велел отвести Олэна обратно в камеру.

Пралине, скорчившись в углу, лизал кубик маргарина. Поразительно, до чего у него широкий и толстый язык.

Остальные, усевшись тесным кружком, играли в «злодейку» (карты пронесли в камеру контрабандой, но надзиратели их пока терпели). Лишь мошенник, сидевший лицом к двери, вскинул глаза на Олэна, да и то без всякого любопытства.

Франсуа побрел в уголок к Пралине и лег, обдумывая положение. Сейчас он не замечал ни грязи, ни твердой поверхности пола, в голове вертелась лишь последняя фраза фараонамашинистка: «…может навести на мысль о куда более значительной роли в банде… да, гораздо более значительной…»

Даже то, что он просто крутил баранку, потянет, как минимум, на десять лет. Пустячок по сравнению с тем, что грозит братьям Шварц - уж онито наверняка рискуют однажды утром чихнуть в корзинке гильотины. Нет, лучше сдохнуть на тротуаре, как Франциск Первый, чем десять лет гнить в тюрьме.

Олэн мысленно подсчитал: 10 лет - это 3650 дней и столько же ночей. При этом он прекрасно знал, что и час может тянуться до бесконечности, а их набегает за десять лет чтото около девяноста тысяч. Сущая чепуха…

Олэн с головой погрузился в мрачные вычисления, как вдруг его толкнул локтем Пралине.

–  Эй, братишка, слыхал, о чем я мыслю?

Олэн нервно мотнул головой. Ему вдруг осторчертели и клошар, и вся эта бесполезная комедия.

–  Так вот, я мыслю, что здорово дал маху… со сроком освобождения то есть… Ну, разве не прикол, а? Послушай, ты помоложе, может, глянешь?

Пралине сунул ему в руки календарь. Месяцы теснились, как сардины в банке - два ряда по шесть штук. А на оборотной стороне - изображение Богоматери. Какаято ханжа бросила ему это на паперти вместо милостыни.