Чтение онлайн

Я закрыла глаза и представила, как скажу ему: «Прости». И сразу сжало горло. Просить прощения не сложно. Я всегда боялась не самого извинения, а паузы после него. Того мгновения, когда ты стоишь без защиты и ждешь: примут или оттолкнут. Слишком много раз в моей жизни признание собственной слабости оборачивалось против меня. Стоило лишь сказать: «Мне тяжело», — как в ответ прилетало: «Всем тяжело». Стоило признать ошибку, и ее потом годами вспоминали как доказательство моей несостоятельности.

С Ромой все было иначе. Я очень хотела, чтобы с ним было иначе. Чтобы он не собирал мои промахи в коллекцию. Не возвращался к ним, желая уколоть. Не жил прошлым — только настоящим и тем, что можно сделать сейчас. Я боюсь не того, что он меня не простит. Нет. Боюсь увидеть его боль. Видеть боль любимого человека почти так же тяжело, как переживать свою.

Я поднялась из-за стола и прошлась по кухне. Провела ладонью по спинке стула, поправила полотенце, которое и так висело ровно. Все было на своих местах, только внутри меня настоящая свалка.

Рядом с Ромой мне хорошо. Рядом с ним мне спокойно, и при этом я чувствую себя живой. Но слово «люблю» казалось слишком большим, серьезным и очень хрупким. Словно, если я произнесу его вслух, оно разобьется о мое некрасивое прошлое.

Но я не хочу жить в страхе. Не хочу бояться счастья, будто оно обязательно должно быть оплачено болью. Не хочу наказывать себя за то, что мне хорошо рядом с мужчиной, который не делает меня удобной, а делает меня собой.

Я прислонилась лбом к стеклу и тихо выдохнула. Если я хочу быть счастливой — придется поверить.

Вечером я выйду на крыльцо. Он, скорее всего, приедет. Или уже будет где-то рядом — я все чаще чувствовала его присутствие еще до того, как слышала шаги.

Я не знаю, какие слова подберу. Может, они будут неловкими. Но скажу, что мне жаль. Что я была несправедлива. Что боль застила мне глаза и я ударила того, кто защищал и оберегал.

Инстинкт тянул меня к Даше с такой силой, что временами казалось: если я сделаю еще один шаг назад, то зверь просто разорвет грудную клетку, возьмет верх и сам побежит к дому. Волк не понимал человеческой осторожности. Он чувствовал только одно: его пара страдает. А значит, нужно быть рядом.

Я стоял на границе с огородом, где начинался старый ряд тополей. Отсюда был виден двор, крыльцо, окно кухни. Слишком далеко, чтобы она могла заметить мое присутствие, но достаточно близко, чтобы я мог уловить ее запах.

И боль.

Зря в книгах связь описывают чем-то красивым и романтичным. На самом деле это грубо и очень честно. Эмоции Даши проходили через меня, как электрический разряд через оголенный провод. Каждая ее слеза отдавалась у меня в груди тупым ударом.

Иногда я ловил себя на том, что стою, сжав кулаки и вонзив ногти в собственные ладони. Словно физическая боль могла заглушить то, что творилось внутри.

Зверь вел себя как хищник, запертый в клетке. Ему не нравилось, что пара страдает. Не нравилось, что ее запах пропитан горечью и соленой влагой. Не нравилось, что я ничего не предпринимаю.

Он хотел забрать Дашу и спрятать от всего мира. Но человек во мне держал его за горло.

Я уже невольно причинил ей боль. Да, правда была нужна. Да, этот ублюдок рано или поздно все равно бы попался. Я лишь ускорил неизбежное.

Дашу я видел лишь раз за эти дни. Она вышла утром во двор, босая, в старой футболке и с кружкой чая в руках. Волосы были растрепаны, губы белые. Зверь почти вырвался в этот момент. Мне пришлось буквально вцепиться в ствол дерева, чтобы остаться на месте.

Она — моя боль.

Моя ярость.

И моя слабость.

— И как это — ощущать себя куском дерьма?

Издевательская фраза летит точно в солнечное сплетение, нанося удар.

— Дерьмово.

— Ну ты поэт, — хмыкает Илья и садится напротив.

— Да пошел ты.

Старший брат никогда не отличался чувством такта. Но сейчас он себя определенно сдерживал. Шутки могли быть куда острее и больнее, чем он позволял. Помнил, как и сам танцевал на задних лапах перед парой.

— Все нам какие-то сложные случаи достаются, да?

Ну, из его рта эта фраза звучит определенно как сочувствие.

— Не поспоришь, — ответил я и откинулся на спинку деревянной скамьи.

— Но я смотрю, ты надежды не теряешь. Обустраиваешь тут все.

— Работа руками успокаивает.

— Ой, ты бы завязывал с этим. Говорят, можно ослепнуть, если увлекаться.

— Тебе что от меня нужно? — спросил я, все же вспылив.

— Да ничего, — он пожал плечами и скривил нахальную гримасу в улыбке. — Маменька прислала, волнуется за младшенького.

— И ты, конечно же, пришел, — ответил я, закрыв глаза и гася раздражение. Сейчас это было сделать невероятно сложно. Каждая клеточка проклятого тела бунтовала вместе со зверем. Он просил вернуться к паре. И в идеале — забрать ее себе в прямом смысле этого слова.

— Да как я мог оставить тебя в беде?

— Просто иди на хрен.

— Я не по этой части. Да и Янка-нимфоманка не поймет. А она у меня ревнивая малявка.

— Угу, — губы сами растянулись в улыбке. — Это точно. Я отлично помню, как летели клочья твоей лоснящейся от семейной жизни шерсти.

Воспоминания, в которых старший получал люлей от истинной, свежим цветочным медом растеклись по сознанию.

— Ну прям клочья, — возмутился он, заерзав на кресле.

— Прям клочья. Красиво было. Никогда не забуду.

— Я не виноват, что женщины на меня западают.

Тут я не сдержался и приоткрыл глаза.

— Официантки в клубе? Ну это да, твой уровень.

— Ты что-то имеешь против официанток?

— Я лично — нет. Но было красиво.

Илья фыркнул.

— Завидуй молча.

— Членовредительству?

— Вот там она точно не вредила. Сколько ты уже изображаешь сторожевого пса? — поинтересовался, отзеркаливая удар.

— Три дня. Сейчас отец присматривает. Глупо?

Я действительно напоминал себе пса, привязанного на цепь. Нерациональный страх, который не давал расслабиться, не хотел отпускать. Казалось, если я хоть на пару часов уеду, случится что-то плохое.

— Да ладно тебе, — он повернул голову и посмотрел на меня внимательнее. — Я понимаю.