Чтение онлайн

— Я подозреваю, что тут есть что-то общее с нашей вечерней прогулкой в Унги, — предполагает Гузненков.

Вернулись они часа через полтора. Я спросил Агафонова, где они были. Семен что-то невнятно пробормотал, не сказав ничего путного. В тот раз мы так и не узнали истины. Да она нас больше и не занимала. Было не до того. Раз полковник вернулся, поблизости возле нас — все меньше волнуешься за его судьбу. Будет туго — за него-то мы сумеем постоять. Уже позже другие события пролили свет на эту высадку Денисина. Настрого затаившись, во вражеском тылу обосновались разведчики, подготовленные и посланные Денисиным. Получить от них быстро сведения из первых рук, в усложнившейся обстановке дать им ориентировку, направить на нужное дело — вот почему двинулся в такой опасный маршрут полковник Денисин.

Около десяти часов вечера притихшие было японцы опять всполошились. Мы с Тихоновым лежали в это время в его отделении и прикидывали, с какого направления вероятнее всего могут в темноте они двинуться. Вдруг на участке взвода Никандрова застрочили из пулеметов и автоматов, а через минуту в перестрелку втянулся и весь мой взвод. При вспышках выстрелов и изредка взлетающих ракет видно, как японцы короткими перебежками стараются сблизиться с отрядом. Наткнувшись на частокол наших автоматных очередей, падают и лежат сперва неподвижно. Потом, не поднимая головы, стреляют наугад. Мне удалось разглядеть, как с полдесятка их пытаются ползти в нашу сторону. Но матросы заметили ползущих и перенесли на них огонь автоматов. Пострадал ли кто из них — неясно, но больше они не шевелятся. Может, кто и затаился. Тут стрельба из-за домов и заборов участилась. Десятка два японцев выскочили из укрытий и кинулись в нашу сторону. С флангов и посередке нашей цепи резанули по ним из пулеметов.

Японцы не выдержали и залегли. Сбить нас рывком им не удалось. Но и отходить назад тоже, видно, не хотят. Укрывшись кто за чем попало, они палят по нам из винтовок и карабинов. Ущерба от этой стрельбы мы не несем, но поднять голову почти невозможно. Теперь нас от японцев отделяют метров восемьдесят-девяносто. С той стороны изредка, как только утихнет тарахтенье пулеметов, слышатся резкие крики. Мы отстреливаемся из пулеметов и автоматов длинными очередями, стараемся не дать японцам подняться в атаку. Гранаты лежат на земле, под рукой, чтоб кинуть, если побегут на сближение.

Атакует нас примерно рота. Это немного, против такой силы мы можем выстоять. Попытка японцев сбросить нас в реку и прорваться к переправам захлебнулась. Еще минут тридцать-сорок продолжаем изредка стрелять. Потом стрельба с той стороны стихла, японцы стали отползать назад. У меня во взводе потерь нет. Не знаю, как у Никандрова. Едва ли ощутимо пострадал и противник. Поняв, что их постигла неудача, что прорваться через наш заслон не удалось, японцы отошли куда-то к центру города.

Как выяснилось позже, через день, эта попытка сбросить отряд и снова овладеть мостами не была изолированной. Тогда же японцы насели на роту Яроцкого, надавили на Мухамедова. В эти часы наиболее ощутимые потери понесла пулеметная рота, о высадке которой на побережье между торговым и военным портом мы в то время еще не знали.

На всем участке отряда и дальше к заливу, к Яроцкому, бой прекратился. После неугомонной трескотни как-то непривычно тихо. Ночь окутала все кругом. Тьма непроглядная. Лежим в укрытиях, а от беспокойства все еще щемит в груди: как бы под покровом ночи японцы не подкинули нам какую-нибудь новую каверзу. Тревожусь и за своих разведчиков: усталость наваливается на людей, как бы утомление не сморило их.

Но матросы сами чутьем угадывают беспокойство и потому пристально всматриваются в темноту, вслушиваются во все шорохи и звуки, переговариваются изредка и шепотом. Будь у каждого из нас шестое чувство — и оно бы приспособилось предупреждать нас об опасности.

Агафонов со связным пошел на крайний левый фланг, к Бывалову, посмотреть, нет ли там опасности, не осталась ли какая лазейка, через которую можно подобраться к нам вплотную или даже оказаться у нас за спиной. Если японцы и не предпримут сейчас новую атаку — ночь надо держаться, не сомкнув глаз. Зазеваешься — и поминай как звали. Бойцы крепятся, держатся, стараются отогнать сон, но через силу — уж очень они измотались.

Возвратился Семен и доложил, что за участок Бывалова беспокоиться не надо. Посоветовались с ним, как быть, и решили попеременно ходить по отделениям, проверять людей, чтоб кого-нибудь не сморило изнеможение. Да и нам с ним тоже не легче. Голова у меня болит, рана под повязкой ноет.

Походили мы так с час, видим, что надо находить что-то другое. Семен предложил менять людей местами: перемещение бодрит, к новому сектору приходится заново присматриваться, прислушиваться, осваивать участок.

После полуночи стало держаться совсем невмоготу. Веки сами собой закрываются даже на ходу. Когда прохожу по цепочке взвода — вижу, что почти все курят, стараются табаком поддерживать бодрость. Приказал передать по отделениям, чтобы матросы по очереди подремали. Оставив в группах дозора по два человека, остальным улечься поблизости и поспать. Договорились с Семеном, что и мы прикорнем поочередно.

Укрывшись за бетонным бордюром по обочине шоссе, мы с Дмитрием Соколовым лежим в отделении Степана Овчаренко. Оставив за себя Петра Карачева, Дмитрий пошел отдохнуть. Но, говорит, не спится, что-то беспокойно на сердце, вот и прилег рядом с нами. Тут же два молодых краснофлотца — Влас Никулин и Семен Хазов. Никулин спрашивает:

— А не могли японцы отойти из города по другим дорогам?

— Отчего же… Без имущества и без тяжелого вооружения могли и воспользоваться каким-нибудь путем в обход, — объясняет Овчаренко.

— Едва ли, — сомневается Соколов. — Скорее всего они сейчас собираются с силами, приводят себя в порядок.

— Пожалуй, следует ожидать, что утром они опять навалятся на десантников, — поддерживаю я Соколова.

— Поспел бы к этому времени первый эшелон, — высказывает теплящуюся у всех мысль Хазов.

Смотрю я на него и на Никулина и невольно сравниваю с собой: вот такие же «зеленые» и мы были, когда начинали войну. Только нам было куда труднее, чем им: рядом с нами тогда не было набравших опыта боевых товарищей, вооружены мы были куда хуже. Нам, кто постарше и поопытней, надо помочь им овладеть наукой разведки.

Никулин русоволос, светлоглаз, с широким русским лицом. Среднего роста, плотный, точно литой, немного неуклюжий и чуть медлительный. Рассудителен, нетороплив в разговоре, больше слушает и ждет, что скажут другие.

Хазов смугл, черные волосы обычно зачесаны на пробор. С небольшим восточным разрезом смородинные глаза его долго не задерживаются ни на ком, постоянно перескакивают с одного собеседника на другого. Фигура жилистая, сухопарая, но крепкая, как бы свитая из мышц. Он порывист, горяч, часто пытается вставить свое слово в речь товарища или даже старшего.

Двое их, таких горячих, моментально вспыхивающих, с бьющей через край энергией в отделении Степана Овчаренко — Семен Хазов и Костя Джагарьян. Оба, как говорят о них в отряде, «заводятся с полоборота». И сейчас Хазов нет-нет да и пытается вклиниться в разговор. Неторопливый и немногословный Овчаренко быстро умеет их охладить. Попади они к Тихонову — ходить бы им постоянно с наказаниями за свой заводной характер.

За разговором не заметили, как прошло почти полтора часа. Подошел Агафонов, говорит, что поспал, теперь подежурит. Я отошел чуть в сторону, завернулся в палатку и задремал.