Чтение онлайн

Когда Ричард вернулся к своей повседневной обыденности. Доктор Грант возобновил активное руководство своей лабораторией в большом городе. Естественно, общественность ждала его возвращения – с чувством надежды, что либо формула витасала будет раскрыта, либо будет заключено какое-то соглашение о его производстве для широкого использования медиками. Однако недели растянулись на месяцы, а его планы так и не были раскрыты, пока общественное нетерпение, вдохновленное, возможно, желанием земного бессмертия, не возросло до такой степени, что добровольная делегация деловых людей и профессионалов во главе с судьей, который председательствовал на разбирательстве "хабеас корпус", пришли к доктору Гранту, умоляя его раскрыть секрет своего открытия. Но их ходатайство было отклонено врачом, который сказал:

– Сделать это было бы большим бедствием, чем сама смерть. Возрождение Ричарда Эймса можно приветствовать как триумф науки, но повторение подобного стало бы социальным экспериментом, чреватым экономической и моральной катастрофой. Смерть – это Божье средство против монополии. По крайней мере, раз в каждое поколение вся собственность должна переходить из рук в руки. Это предусмотренная природой защита от увековечения обширных владений и создания условий, которые привели бы к социальному рабству. Богатство Джона Рокфеллер или Генри Форда, например, могут вдохновлять гений, бережливость и трудолюбие нынешнего и последующих поколений и, таким образом, приносить пользу обществу, потому что краткость жизни представляет собой естественное ограничение на злоупотребление ею, но самоуспокоение с помощью искусственного процесса возрождения превратило бы их огромную экономическую мощь в социальную угроза, которая в конечном итоге разрушит общество.

– Но моральные аспекты возрождения являются самыми серьезными, – добавил он, – потому что смерть всегда была величайшим сдерживающим фактором для зла и величайшим стимулом для добра. Краткость человеческой жизни, которая является всего лишь еще одним выражением неизбежности смерти, лежит в основе человеколюбия – всех эмоций сочувствия, любви и милосердия. Мы прощаем и добиваемся прощения, потому что смерть неизбежна, и мы не хотим встречать вечность с осознанием того, что причинили зло ближнему, если только мы не исправили причиненный вред.

– Уберите смерть, и ненависть стала бы вечной – эгоистичные и неблагородные черты жестокости стали бы господствовать. Эра насилия, беспрецедентная в мировой истории, наступила бы сразу, если бы процесс возрождения был передан в руки народа, чьи жестокие порывы сдерживаются только страхом смерти. Мир не готов к такому открытию, ибо оно ввергло бы общество в утонченный материализм, более жестокий, чем обычаи дикарей. Смерть – это божественное предопределение, поэтому не обязательно, чтобы смертный человек цеплялся за Древо Жизни, чтобы жить вечно.

– Одного раза достаточно!

1927 год

Эмма-Линдсей Сквайер

Нечасто Терри Макгиннис и его приятель Боб Лэйзел серьезно ссорились друг с другом. Поэтому для меня было неожиданностью увидеть их лицом друг к другу за рабочим столом Лейзи в газете "Кроникл"; на лицах каждого из них застыло напряженное любопытство. Они одновременно повернулись ко мне, когда я вышел из лифта на редакционном этаже и подошел к ним.

– Ты безумен, как последний клоп, – с подчеркнутой решимостью произнес Терри, – -Я говорю тебе, что этот человек мертв!

– А я говорю тебе… – начал было возражать Боб Лэйзел, как вдруг они увидели, что я приближаюсь к ним.

– Я оставлю это на совести "Ник-Дика 4 ", коли ты не спятил, – вклинился Терри. – Послушай, Николас, принц полицейских сыщиков, мой юный товарищ страдает от слишком большого количества съеденных тамалес в "Жирной ложке 5 ". Облегчи его душу и скажи ему раз и навсегда, что Трехпалый мясник мертв; казнен; повешен за загривок; иными словами, окончательно издох!

Я чуть улыбнулся, глядя на то, как Терри насупился. Поскольку он рыжеволосый и ирландец, он не выносит, когда его мнение или убеждение опровергают. Когда он поумнеет, то станет лучшим автором статей в "Кроникл" благодаря своему живому воображению, небрежному и красочному обращению со словами и почти "фейской" интуиции – дару гэльской земли, на которой родились его родители.

– В кои-то веки Терри прав, – усмехнулся я. – Трехпалый Мясник понес наказание за свои многочисленные преступления – дайте-ка вспомнить, когда это было? По-моему, его повесили двадцатого февраля прошлого года; о чем спор, парни?

Боб Лэйзел даже не улыбнулся. Его карие глаза были напряженно прищурены, и он смотрел на меня со смесью вызова и недоверия.

– Но я видел его! – неожиданно заявил он, и Терри снова завопил.

– Ей-богу, это его версия, и он ее отстаивает, – воскликнул он, колотя Лейзи по темечку.

Боб Лэйзел сердито отпихнул его.

– Я, конечно, придерживаюсь ее, – громко сказал он. – Я не слепой и не сумасшедший. Я не работал в полиции по ночам шесть месяцев, чтобы не увидеть хоть что-то, связанное с этой птицей, в камере, в зале суда и в камере смертников в тюрьме. Я знаю, что его должны были казнить двадцатого февраля прошлого года. Но я говорю вам, что прошлой ночью я видел его, или его призрак, на углу Шестнадцатой и Бродвея, и более того, он заметил меня.

Я молча наблюдал за парнем. Он не обладал таким буйным воображением, как его приятель Терри. Он был хорошим репортером, потому что придерживался фактов и только фактов. Я видел, как его сильно потрясло. Именно поэтому шумная веселость Терри действовала ему на нервы.

– Почему ты так уверен, что видел именно его? – тихо спросил я Лейзи.

– С чего я уверен, что видел его? – ответил он. – Потому что вы стоите и смотрите прямо на меня, и я могу описать вашу одежду, то, как вы держите руки в карманах, выражение вашего лица. Вот так я его и видел. В последний раз, возвращаясь в офис с очередного задания, я столкнулся с ним лицом к лицу. На углу было не так темно, и у меня была возможность заметить все, что касалось его.

– Боже мой, Ник, я чуть не столкнулся с ним, прежде чем увидел, кто это был. Он стоял напротив, правой рукой – той самой, у которой были отстрелены два пальца, – возился с отворотом пальто, как он всегда делал, когда выступал на свидетельском месте, и на лице его играла ужасная улыбка, губы были искривлены так, что я мог разглядеть дыру между зубами в верхней челюсти.

– Я не спал и не забивал трубку в Чайнатауне. Либо Мясника не казнили, либо я видел его призрак. Но я его видел! Я поклянусь в этом своим предсмертным вздохом.

Лицо Терри утратило свое шутливое выражение. Оно было до странности рассудительным, и он встретил мой взгляд, озадаченно нахмурившись.

– Ей-богу, Лэйзи, это звучит правдоподобно, – сказал он с легкой усмешкой. – Может, стоит заглянуть в тюремные записи; что скажешь, Ник? У Мясника были свои почитатели, как-никак. Как ты думаешь, тело могли эксгумировать или…

– Боже правый, нет! – фыркнул я. – Вы, ребятки, рассуждаете, как в романе. Поверьте мне, когда тюремный врач объявляет преступника мертвым, он мертв! У Мясника наверняка есть двойник или…