Отступники
Шрифт:
Тем временем, к нам со всех сторон сползалась армия маленьких озлобленных зверюшек. Сплошной фыркающей ордой семенили ежи, меж которых струились тугие змеиные тела. Шуршали скорпионы, сверху над нами собирались эскадры синиц, воробьев и галок.
Я пытался найти смысл в происходящем. Рем сидел на плечах у Олечуча, который с воплями носился по ежам. Проглот нервничал, он никак не мог найти позиции, с которой он мог бы контролировать всю пищу сразу.
— Реверанс! — запищали над нами синицы. — Тебе запрещено появляться на Зрачковом континенте, и ты это знаешь лучше, чем свое имя! Не знаю, зачем тебе этот мешок с костями, но помни, что мы все время следим за тобой. Великое Оно будет осведомлено о твоих действиях. Оставь волшебника здесь и убирайся!
— Нет, — просто ответил Реверанс.
— Тогда пеняй на себя, — немедленно пропищали синицы.
— Ты не сказал мне ничего нового, — вполголоса проговорил Реверанс. — Вы немощны и ничтожны. Вы разменяли свою честь на бесконечные струны правления. Делай что хочешь. Жалуйся, кому хочешь. Ты даже не знаешь для чего это нужно. Это всего лишь привычка. Жаль зеркала могут показать лишь ваши ожиревшие хари! Кроме этого, вы ничего не способны увидеть в них. Вохрас!
— А? — встрепенулся я, путаясь в балахоне.
— Все готово, зови своих слуг.
— Э-э-э, рабы! Рабы! Немедленно ко мне, мы уходим. Проглот, к ноге!
Как ни странно, Олечуч тут же подковылял ко мне и, сбросив Рема на траву, с хриплыми возгласами, принялся нанизывать на шипы наголенников ежовые шкурки. Проглот радостно носился вокруг, преданно заглядывая в глаза своими драгоценными каменьями. На его шкуре появилось несколько зеленых веточек и подрагивающие хвостики.
— Реверанс! Змеи!
— Уже.
Первенец снял рукавицы и набрал пригоршню песка из мешочка на поясе. Развеял ее перед собой. Песок оседал на чем-то невидимом, имеющем форму пожеванного бублика.
— Внутрь, — сказал Реверанс.
Я зажмурил глаза и бомбочкой прыгнул в центр портала.
А пока организмы Престона и его товарищей (во всяком случае, даже из Олечуча полезла солома, хотя у него организма никогда не было) с невыносимыми, адовыми муками, проходят через сито пространственного полотна, мы опередим их молниеносное появление в Гигане. И заглянем в Золотую Струю № 13, что на углу здания налогового управления Малой Кривоватой улицы.
Более унылого и несчастливого места вы еще не встречали.
Собственно, сама таверна выглядит как обычно, те же утвержденные рекламной коллегией вывески, похожие на обломки фанеры, оставшиеся после кораблекрушения. Те же узенькие окошечки, в которых наслоения копоти давно стали гораздо крепче стекла. Та же типовая планировка помещений, специально спроектированная для удобства разгона пьяных драк и отплясывания довольно примитивного, но популярного у плебса танца «Присядь-встань-присядь». И даже мухи в пиве неотличимы от своих товарок в самой разудалой и веселой Золотой Струе№ 2.
Но здание налоговой службы, похожее на гигантский нарост-паразит, а также относительная близость к брокерской конторе, родильному дому, кладбищу и бирже труда, делает Золотую Струю № 13 логовом упадка, депрессии и градаций серого цвета. Здесь пропивают последнее, заливают тоску, топят скорбь. А стоит какому-нибудь кретину вломиться в печально-певучие створки с фальшиво-торжественными воплями «всем по кружке, я стал отцом», как его хватит по затылку нуаровая безнадега. И он, утерев вмиг набежавшую на глаза поволоку, бухнется задом на стул, а после вялыми губами спросит рюмку чего-нибудь ядовитого.
Эта безнадега копилась в Золотой Струе № 13, стряхнутая с мокрых шляп, вытолкнутая из легких вместе с табачным дымом, упавшая на столик с одинокой горькой слезой и, разумеется, пузырящаяся с остатками пива на дне не первой за сегодня кружки.
О нет, Золотая Струя № 13, это не то место, где вам придется быть разогнанным из-за пьяной драки или от души, с придыхами и потом, сплясать «присядь-встань-присядь». Нет, друзья, только не здесь, не под этим портретом грустной собаки, который нехотя висит над стойкой бармена.
В этом месте можно и нужно сетовать на жизнь, корить остальных в своих неудачах, размазывать слезы по впалым щекам, и задавать Первому риторические вопросы вроде классического «почему я?» или, что не реже, «за что?». Вы, конечно, можете и посмеяться… Но только иронически. Или истерически. Над своим очередным несчастливым билетом, разбившейся на скачках ло-ша-ди, которая унесла в ло-ша-ди-ный рай ваши последние деньги, вырученные с продажи дочкиного платьица.
Идеальное место, чтобы без оглядки жалеть себя и отдавать жизненную инициативу этому проклятому приживале Визерсу, который ничего не делает, а получает все. Все что принадлежит вам! Принадлежит по праву! Потому что вы как белка в колесе… Сначала этот приработок после колледжа, потом знаешь, такая работа вошла в привычку. Думал, что буду расти… Я метил в это кресло, ну ты знаешь, ловил слова начальства как пес палочки. А потом этот… Как его… Все время забываю его гаденькую фамилию. Как хвост у ящерицы… И… А эта стерва говорила что-то про шалаш и рай, а потом укатила на карете. Еще, да, оставь бутылку… Й-еэк!
И вот вы уже на полу и над вами нависает громила похожий выражением лица на усталого священника, работающего при холерных бараках.
Сложно сказать, сколько барменов и официанток умерло от тоски в Золотой Струе № 13. Во всяком случае, текучесть кадров была ужасающая, из кладовок постоянно пропадали веревки, из посудомоечных — мыло, а крыс тут не случалось уже очень давно, поэтому отрава для них тоже шла в дело.
Нынешний бармен был близок к инсульту. Он походил на подвижный соляной столп, который сомнамбулически натирал тряпочкой чью-то лысину, храпящую на стойке. Кроме этого, сказать о нем было в целом нечего, разве еще то, что сейчас ему предстояло обслужить молодого человека, бодро усевшегося на высокий стул у стойки.
Бодро? — не поверила безнадега.
Да. И мало того, этот молодой человек улыбался. При этом улыбался он не последнему упущенному шансу отыграть закладную на дом, а какой-то милой, сладостной мечте, которая порхала в его черепе. Ее можно было заметить по искоркам, играющим в ясных зеленых глазах, которые смотрели на бармена чуть ли не с любовью.
Какого змея? — рассвирепела безнадега.
И она с мрачной решимостью ударила прямо в центр оптимистического огонька в душе парня.
Бздынь!
К изумлению безнадеги никакого оптимизма в парне не оказалось. Там была другая безнадега, но настолько странная и непривычно пахнущая, что становилось не по себе. Эта, другая безнадега, в ответ на удар местной хозяйки даже не шелохнулась, только звякнула как металлическая болванка. И тут стало видно, что она срослась с волей, такой живучей и стойкой, что ее можно было бы использовать вместо сердца и половины внутренних органов.
Парень даже ухом не повел.
На вид ему было нерестов двадцать пять, он был тощ, почти тщедушен, длинноволос и награжден самыми нелепыми ушами в мире, похожими на люгерные паруса, наполненные стремительным ветром приключений. На плечах он носил горбик, какой бывает у офисных работников. Шею окольцовывал четкий голубоватый след от ошейника. Грубые и решительные черты лица, некогда красная (но теперь скорее розоватая) плотная кожа и прозрачные волосы, выдавали в нем редкого жителя Авторитета — Соленого варвара. Быть Соленым варваром в Гигане, все равно, что быть кусочком скорлупы в яичном пироге. Пока на тебя не наткнулись, все отлично, но стоит тебе попасть на зуб, как разражается такая трагедия, что недоеденный пирог летит к змею, а тебя с мстительной жестокостью растирают в муку чайной ложкой.