Чтение онлайн

Штюрмер. – Я никогда этого не знал.

Родичев. – Вы этого не знали, а когда Милюков заявил об этом в Государственной Думе, вы спросили еще об этом?

Штюрмер. – Нет. Не было никаких донесений, чтобы выяснить.

Родичев. – Вы спросили у Милюкова, откуда у него эти данные?

Штюрмер. – Я Милюкова не видел. Я рассчитывал, что когда будет рассматриваться дело о клевете…

Родичев. – Как же вы не испугались этого обстоятельства? Как вы, министр иностранных дел, узнаете, что ваши профессиональные тайны проникли к врагам; вы привлекаете к ответственности за клевету, не спрашивая, насколько это верно?

Штюрмер. – Если бы это было верно, мои товарищи сказали бы мне об этом.

Родичев. – Как же они могли сказать об этом, если это делалось при помощи тайных агентов вашего министерства за границей?

Штюрмер. – Никогда ничего подобного не было.

Родичев. – Удостоверились ли вы в этом? Ваша обязанность была прежде всего проверить, а не опровергать. Вы это не признали своей обязанностью?

Штюрмер. – Почему же? Я убежден был, что этого не было совсем.

Родичев. – А почему вы были убеждены?

Штюрмер. – Министерство так организовано было, Сазонов так долго сидел.

Родичев. – Оказывается, что не так было организовано. Милюкову об этом говорил граф Бенкендорф, а вы даже не позаботились узнать.

Штюрмер. – Если бы это было, Бенкендорф сообщил бы министру иностранных дел, но подобного сообщения не было.

Родичев. – Почему же вы думаете, что граф Бенкендорф верил министру иностранных дел после того, как это случилось? Почему вы думаете, что граф Бенкендорф не опасался, зная, что сведения, отправляемые в Министерство Иностранных Дел, попадают в руки врагам. Еще бы вы захотели, чтобы он вам посылал это свое заявление. Он его и сообщил другому лицу, которое могло его проверить и которое могло вам предъявить официальное обвинение.

Штюрмер. – Если бы это было, у меня есть достаточно оснований, у меня есть письмо Бенкендорфа, в котором он сообщает секретное сведение.

Родичев. – Я вполне удовлетворен вашим ответом.

Соколов. – Господин Штюрмер, вы до принятия должности министра иностранных дел по этому ведомству не служили раньше?

Штюрмер. – Нет, никогда.

Соколов. – Первая ваша должность – должность министра иностранных дел? Когда вы принимали эту должность, вы имели разговор с бывшим министром г. Сазоновым о его планах, намерениях?

Штюрмер. – Да, он вкратце рассказал.

Соколов. – Вы не постарались узнать, что же из его деятельности вызвало неудовольствие отрекшегося государя?

Штюрмер. – Об этом он мне ничего не сказал.

Соколов. – Вы продолжали эту деятельность в ином направлении, чем работа Сазонова, или в том же направлении?

Штюрмер. – По отношению войны в том же направлении.

Соколов. – Во всех остальных отношениях, в той области, в которой вы стали руководителем, вы продолжали политику Сазонова или изменили в каком-нибудь отношении?

Штюрмер. – Изменение произошло только одно. Когда Румыния стала союзницей, было признано необходимым назначить посланником военного.

Соколов. – Это вопрос не направления, а личного состава. Вместо штатского лица назначили военного, генерала Мосолова. А затем, вообще, вы принимали какие-нибудь изменения в направлении общем, в направлении политики министерства?

Штюрмер. – Нет.

Соколов. – Вы, значит, рисковали, что, продолжая политику в том же направлении, вы попадаете под неудовольствие государя?

Штюрмер. – Может быть, это и случилось бы, но этого не случилось.

Соколов. – Вы и тут не постарались узнать, чего от вас хочет государь, когда вместо Сазонова назначил вас?

Штюрмер. – Он свое указание дает, а как же можно его спросить: а почему вы меня назначили?

Соколов. – Вы от самого государя узнали, [*] в чем должно быть изменение политики, и от Сазонова не узнали, может быть вы беседовали с товарищем его, Нератовым? Может быть от Нератова вы узнали, в каком направлении должна быть ваша деятельность по министерству? Деятельность Сазонова вызывала неудовольствие государя.

Штюрмер. – Это было не мое дело вмешиваться, я не мог спрашивать, чем недоволен государь.

Соколов. – Вы не вмешивались, значит, все ведение дела шло в том же порядке?

Штюрмер. – Все шло о войне. Потом я очень жалел, что Японии был уступлен известный участок.

Завадский. – Позвольте мне сказать по поводу Сазонова и польского вопроса. У вас шло заседание в конце июня, в начале июля в Ставке заседание Совета Министров по польскому вопросу и по вопросу, кажется, о мире.

Штюрмер. – По вопросу какому? Я не помню.

Завадский. – О мире не было вопроса на этом заседании?

Штюрмер. – Нет.

Завадский. – Совет Министров собирался без Сазонова; там, вероятно, был Нератов, Сазонов был в Финляндии.

Штюрмер. – Только одно и было заседание Совета Министров в июне, Сазонов был на этом заседании. Вопрос решался о диктатуре, и Сазонов был тут.

Завадский. – Нет, это, вероятно, другое. Сазонов был в это время уволен, когда вы были в Ставке. Он был в Финляндии.

Штюрмер. – Заседание, о котором вы говорите, было приблизительно 27 июня.

Завадский. – Тогда Сазонов был?

Штюрмер. – Был.

Завадский. – Обсуждали ли тогда устав о Польше?

Штюрмер. – Нет, насколько я помню, не обсуждали. Но разговор был, вероятно. Государь велел его оставить у себя.

Завадский. – Т.-е. у кого? Неясно.

Штюрмер. – У себя велел оставить проект этого устава.

Завадский. – Он велел оставить у вас или у него?

Штюрмер. – У него.

Завадский. – Он оставил у себя?

Штюрмер. – Да.

Завадский. – Этого устава вы не обсуждали?

Штюрмер. – Нет, а такие разговоры у меня были, доклады государю…

Завадский. – А в Совете Министров перед увольнением Сазонова вы говорили об этом?

Штюрмер. – Нет.