Чтение онлайн

Иванов. — На левой стороне?

Штюрмер. — Нет, на гористой. А другая половина принадлежала его жене, ту я купил позднее, в 1912 году. Это совершалось у другого нотариуса, здесь, в Петрограде, женою. Я боялся, что сказал один нотариус, а выходит два, боялся, что я обманул, это в доме Елисеева. Третий вопрос, который был, это — что вы хотели приступить к переговорам о мире. Это неправда, я никогда не думал. Кроме заявления Вильгельма, который сделал заявление на всю Европу, что он предлагает мир, другого заявления не было. Последний мой акт, когда я уходил из министерства иностранных дел, 3 ноября, есть циркулярная депеша, которая говорит, что никогда никакого мира Россия не заключит.

Председатель. — Вы знаете журналиста Колышко?

Штюрмер. — Очень мало знаю.

Председатель. — Скажите, какая у него с вами была беседа перед отъездом его за границу, беседа очень продолжительная, в течение нескольких часов.

Штюрмер. — Он был у меня вечером, сказал, что поедет в Швецию, и рассказывал мне свои планы. Он, кажется, корреспондент какой-то газеты.

Председатель. — Не было у вас речи о делах государственной важности в связи с вопросом о мире?

Штюрмер. — Я его так мало знал. Как же я мог говорить с человеком, которого мало знаю? Я познакомился у кн. Мещерского, и там Колышко давно не бывал. А затем был у меня, сказал, что едет в Швецию. Я вообще был осторожен на разговоры и никогда не мог мало известному человеку говорить.

Председатель. — Я найду это ваше заявление.

Штюрмер. — Мне только узнать, если придется обращаться к вам, как разрешите писать.

Председатель. — Если можно, пишите на имя председателя Чрезвычайной Следственной Комиссии, Зимний дворец.

Штюрмер. — Ради бога, извините, если не говорю обстоятельно. Я говорю абрис каждого вопроса.

Председатель. — Важно общее, а частности можете забыть, и мы вам напомним по бумаге.

Штюрмер. — Я могу вам сказать, я решительно иногда не могу вспомнить.

Председатель. — Мы понимаем, что вы можете забыть.

Штюрмер. — А потом, я по совести считал, что вот как правильно надо поддерживать существующий строй. Теперь оказывается, что произошло совсем другое. Произошло другое течение, может быть, более правильное. Значит, я был виноват в том, что я до такой степени был недальновиден.

Председатель. — Нам нужно получить от вас несколько дополнительных объяснений. Эти объяснения должны коснуться установившегося порядка предоставления в руки председателя совета министров бланков о роспуске и перерыве занятий Государственной Думы. Скажите, с каких пор завелся такой порядок?

Маклаков. — Этот вопрос для меня очень сложный, потому что я тогда вам говорил, это идет помимо министерства внутренних дел. Это ведал председатель совета министров; вы мне даже поставили вопрос так, что бывали случаи, что к председателю совета министров переходили такие бланки; и я думаю, что эти случаи бывали. Так я и сказал тогда, но эту область мне трудно подтвердить; когда установился этот обычай, я совсем не могу сказать. Но из переговоров в совете министров выяснилось, как я вам тогда сказал, что когда назревала возможность перерыва в занятиях, и когда государь отсутствовал из Петрограда, был далеко, в Ливадии, то тогда заручались такого рода авансом; то-есть, при наличии обстоятельств такого рода, кажется, был один только случай. Тогда докладывалось, — в случае осложнений, не будет ли уполномочен государем председатель совета министров поставить число и объявить это? Вот как я себе рисовал. Я этих бланков никогда в глаза не видал, они в совете министров не докладывались.

Председатель. — Можете вы утверждать, что такие бланки испрашивались только в случае отсутствия царя?

Маклаков. — Не могу.

Председатель. — Занесите в протокол: дополнительно потребовать от временно-исполняющего обязанности начальника канцелярии, бывшего министра двора, князя Гагарина официальную справку о выездах бывшего императора за 1913 год.

Маклаков. — Докладывалось post factum, что последовал высочайший указ о роспуске или перерыве занятий. Кажется, при мне ни одного роспуска не было. Только наверное — не знаю.

Председатель. — Вы говорите, что министерство внутренних дел к этому не имело никакого отношения?

Маклаков. — Кроме времен Столыпина, который совмещал обе должности. Он был и председателем совета министров.

Председатель. — Но не было случаев, когда вы сами испрашивали у бывшего императора такие указы?

Маклаков. — Я, лично, себе указы?

Председатель. — Нет, не себе, но, может быть, правительству?

Маклаков. — Сколько раз приходилось в докладах указание делать на обострившееся положение, что оно грозит очень серьезными осложнениями, и т. д. Все вопросы докладывались, но я решительно не помню.

Председатель. — Так что вы думаете, что не ошибаетесь?

Маклаков. — Я думаю — нет. Чтобы мне такого рода указы давались…

Председатель. — Нет, что вы сами испрашивали такого рода указы о роспуске?

Маклаков. — Нет, позвольте еще добавить. Ведь это совершенно было вне моей компетенции. Я мог давать и давал заключения об общем ходе политического положения данного момента.

Председатель. — Тем страннее, хотя это было вне вашей компетенции, тем не менее, вы испрашивали такие указы.

Маклаков. — Да нет, я не испрашивал. Очень бы хотелось, чтобы вы указали, я совершенно добросовестно постараюсь все вспомнить, но я совершенно не помню, чтобы я испрашивал. Как я мог это испросить?

Председатель. — Вы говорили о том, что, когда вотировался вопрос о перерыве занятий Государственной Думы, вы всегда вотировали за перерыв, но никогда не вотировали за роспуск Думы. Верно ли это? Не были ли вы горячим сторонником решительных мер? Когда другие министры говорили за отсрочку, вы стояли за роспуск?

Маклаков. — Я бы так сказал: во многих случаях. Но этот вопрос никогда не обсуждался, потому что, как я несколько раз указывал, я оставался в единственном числе. Моя точка зрения неоднократно была такова: все то, что поднималось около Думы, когда поднималось настроение там, всегда отзывалось на всей стране от чтения отчетов Думы; и тогда, с моей точки зрения, расшатывалось главное, что могло удержать страну от сильных потрясений, именно, — порядок государственный. Когда власть дискредитировалась до последней степени, тогда для порядка точек опоры никаких не было; тогда мне казалось — здесь я не скрывал и высказывал открыто в совете министров, — что это полумера, потому что перерыв на месяц, — это только энервирование лишний раз учреждения.