Чтение онлайн

Председатель. — Неужели вы считаете правильной по существу эту реакцию министра внутренних дел на действия председателя Государственной Думы? Неужели вы до сих пор считаете правильной эту форму возбуждения носителя верховной власти против Государственной Думы? Неужели вам это кажется закономерным актом министра внутренних дел?

Маклаков. — Я совершенно открыто скажу. Я лично тогда видел, что Дума сломает самодержавие. Тогда все симптомы намечались.

Председатель. — Несуществовавшее самодержавие.

Маклаков. — В том виде, как оно существовало, в том виде, как в присягу вошло. Мне совершенно ясна была эта громадная сила, громадный фокус общественный, около которого сгруппировались все общественные силы. Уже в начале 1916 года все было кончено, в 1915 году намечалось все вполне определенно. Я, по должности министра внутренних дел, видел, какие направления это течение принимало.

Председатель. — Как министр внутренних дел, помимо своих товарищей по совету, на почве какой-то непроверенной газетной вырезки (вы говорите сами, что еще неизвестно, все ли там было верно) пишет возбуждающее письмо к царю? Вы говорили о том, что вы хотели, чтобы был мир между Государственной Думой и носителем верховной власти; согласитесь, что это письмо вносит не мир, а меч в их отношения, и вы наносите им удар тому строю, сторонником которого вы себя считали.

Маклаков. — Позвольте мне сказать. Тут, во-первых, все зависит от свойств натуры, характера. Никогда рефлексий таких там не было. Всегда проходит очень мягко. Продумывается без конца долго и выливается в форму такую, что иной раз вы не знаете, что там должно было быть. Я здесь, главным образом подчеркиваю, что мир должен быть, но не мир ценою того, чтобы совершенно разломать и развенчать то, что я защищал. Теперь это совершившийся факт. Теперь мы смотрим под углом зрения того, что есть, но в то время это было все предусмотрено даже уложением о наказаниях, что считалось обязательным для нас законом, что считалось противозаконным и опасным для строя государственного. Мне было доверено самое страдное, тяжелое министерство и, как я докладывал, я получил его в виду исключительного, большого доверия к себе. Если я видел в этом смысле симптомы тревожные, если я передал путем переговоров и указаний при докладах, которые часто бывали, я думал, что я только приношу пользу своему делу. Не делая этого, я считал бы, что я — предатель, потому что, предвидя и расшифровывая многое вперед, делать вид, что я ничего не вижу, я не считал себя вправе.

Председатель. — А порядок сношения в виде представления всеподданнейших писем и вырезок из газеты «Новое Время»?

Маклаков. — Часто министр внутренних дел по службе вырезки из газет представляет. Я не знаю, как теперь, но это бывало.

Председатель. — Какой это пакет с милостивым вложением, наполнившим вашу душу светлой благодарностью, вы получили 27 апреля?

Маклаков. — Это — медаль за мобилизацию, она была с синенькой ленточкой, государь в конверт сам вложил и написал: «примите от меня».

Председатель. — Вы сказали вашим товарищам по совету министров, что обратились с таким письмом?

Маклаков. — Нет, не говорил. Ведь, насколько мне известно, некоторые члены совета министров всегда переписывались в такой форме с государем.

Председатель. — Это был акт борьбы с председателем Государственной Думы и, стало быть, с Государственной Думой?

Маклаков. — Это просто освещало положение вещей. Я ничего не советовал, не говорил.

Председатель. — Какие результаты имело это письмо?

Маклаков. — Никаких. Я даже никаких разговоров не имел. Может быть, из моих докладов остается самая ничтожная крупица, и она выливается всегда в такую форму мягкую, то-есть, так детонирует, вы себе представить не можете.

Председатель. — Письмо 4-го июня 1915 года: «Ваше императорское величество. Долгом своим почитаю доложить вашему императорскому величеству, что ваше повеление я в точности исполнил и вчера же сообщил председателю совета министров о том, что вам благоугодно было освободить меня от моих обязанностей министра. Докладывая вашему величеству о сем, прошу дозволения вашего императорского величества принести мою глубочайшую всеподданнейшую благодарность за все милости ваши ко мне, которые я видел от вашего величества во время моей службы. Да поможет вам господь найти человека искренно вам преданного и полезного России. Министр внутренних дел Маклаков. 4-го июня 1915 года». Затем оглашается письмо от 12 августа 1915 года. Среда. «Ваше императорское величество. Сегодня вечером мне были переданы деньги, которые вам благоугодно было повелеть выдать мне для устройства моей новой жизни в Петрограде». Это какие деньги?

Маклаков. — Что полагается при уходе министру. Государь повелел дать мне деньги на устройство квартиры, 20.000 рублей.

Председатель. — Это обычная сумма?

Маклаков. — Нет, не обычная. Дурново получил 50.000, Горемыкин 100.000, а мой товарищ Лыкошин, если не ошибаюсь, 8.000.

Председатель. — Это из каких сумм?

Маклаков. — Из 10.000.000 фонда. Даже наверное оттуда.

Председатель. (читает): «Простите смелость этого письменного обращения к вам, государь. Но вся душа просится принести вам мою глубокую, горячую благодарность. Эта новая милость вашего величества бесконечно драгоценна и отрадна именно теперь не только тем, что освобождает меня от многих жизненных трудностей, но особенно тем, что, потеряв счастье общения с вами, я почувствовал вновь всю доброту того, кому я служил так убежденно и ревностно, кому принадлежит вся моя жизнь и о ком днями и ночами издалека, безмолвно думаю и тоскую. Да хранит вас господь, государь. Да дарует он вам силы и бодрость. Да пошлет вам счастье в вашей России, и да направит он дальнейшую судьбу ее не по руслу временных и преходящих настроений вечно волнующегося, ненадежного общественного моря, а по вековечной правде нашей славной, простой и единственной в мире истории. Что бы ни было, душа моя молитвенно будет у престола вашего со всей царственной семьей вашего императорского величества. Среда. 12-го августа 1915 года». Теперь прошу вас объяснить, каким образом вы в феврале 1917 года получили повеление написать проект манифеста о роспуске Государственной Думы?

Маклаков. — Это мне сказал Протопопов.

Председатель. — Будьте добры вкратце изложить, как это было.

Маклаков. — Это, должно быть, было уже после моего возвращения, 6–7 февраля. Я приехал из деревни в Петроград. Тут обо мне справлялся секретарь от министра внутренних дел. Потом министр сам позвонил по телефону и сказал, что он имеет поручение от государя — написать проект манифеста, в случае если государю угодно будет остановиться не на перерыве, а на роспуске. Я это сделал, это письмо было отправлено, должно быть, 9-го. Я приехал к государю с этим письмом и прочел ему. Я очень опоздал, потому что поезд был задержан. Мне было назначено, кажется, в 4 часа, а я приехал в Царское в 5 1/2 . Государь куда-то собирался, так что я едва успел прочесть письмо. Он сказал. «Оставьте, я посмотрю»; прибавил, что это на всякий случай, что он еще ее знает, как поступить, и что вообще вопрос требует обсуждения со всех сторон. Тут я сказал, что исполнил, и понимаю то, что ему угодно было мне поручить, но что я ни с кем из совета министров не обсуждал.

Председатель. — Что же вы обсудили с Протопоповым относительно содержания?

Маклаков. — Я с ним не обсуждал, я только сказал, что у меня готово. Я никак не мог достать книги, которую издавал совет министров; а мы ею пользовались, когда были манифесты по поводу войны, по поводу Балканского полуострова; эта книга была распространена советом министров, и мне хотелось ее получить, чтобы войти в стиль, — как это пишется. Я написал, принес Протопопову и сказал, что закончил и имею в виду известную ответственность.

Председатель. — Почему вы сами повезли к царю?

Маклаков. — Так мне было сказано.

Председатель. — У вас не вышло какого-нибудь политического разговора на тему дня?

Маклаков. — Нет, потому что государь очень спешил, ему было не по себе, он был очень замкнут в этот день, а я очень опоздал. Они уехали в Павловск.

Председатель. — Какова главная мысль этого проекта? У вас блестящая память, может быть, вы вспомните?