Чтение онлайн

Председатель. — Мы вызвали вас для того, чтобы дать вам возможность дополнить объяснения по тем вопросам, которые, в виду спешности и неожиданности допроса, были недостаточно выяснены. Эти объяснения написаны вами собственноручно? Г. секретарь, я предъявил г. Виссарионову собственноручное его заявление, представленное заведующему арестантским отделением поручику Чхония 8 июня 1917 г.

Виссарионов. — Я восстановил в своей памяти целый ряд обстоятельств. Позвольте мне коснуться дела Малиновского и дела Петрова. Затем я хотел бы доложить Комиссии дело о побеге из женской тюрьмы и дело Подфигурного; я очень извиняюсь, если неправильно говорю фамилию.

Председатель. — Начнем с дела Малиновского.

Виссарионов. — Первые сведения о том, что Малиновский может пройти в Государственную Думу, стали поступать, если не ошибаюсь, в июле или августе 1912 г. Эти сведения были доставлены полковником Заварзиным. Малиновский был приобретен как сотрудник им и ротмистром Ивановым. От него, насколько я припоминаю, и поступили эти первые сведения. Заместитель полковника Заварзина, полковник Мартынов, вновь подтвердил то, что у Малиновского очень сильны шансы на прохождение в Государственную Думу. Явился вопрос, насколько возможно и осуществимо это предположение. Я не могу с точностью передать, была ли по этому поводу переписка, или были личные доклады того или другого начальника управления, потому что в 1912 году, как вы изволите знать, было предпринято два выезда директора, министра и его товарища, во время бородинских торжеств, весною и осенью; следовательно, сведения могли быть доставлены Заварзиным лично (я помню, что я получил их от Заварзина и от полковника Мартынова). Но, может быть, были и письменные доклады. Бывший директор Белецкий предложил мне поехать в Москву повидаться с Малиновским. Как я ни напрягал памяти, я никак не мог установить этого очень серьезного для меня факта — какие же давал он мне инструкции по этому поводу? В прошлый раз я находился в очень большом волнении и говорил, что я получил указание, — ехать, навести справки и доложить. Я хотел себя проверить — так ли это было в действительности? Но я не могу сказать, в каком виде я получил инструкцию. Я более чем беспечно, неосмотрительно поступил в этом деле: я не поехал к товарищу министра просить его указаний и не обратился лично к министру. Я прямо поехал в Москву. Я склонен думать, что я поехал по одному словесному предложению, потому что, если бы был ордер, несомненно, была бы подпись или министра или товарища министра, и самый факт выезда должен был быть проведен через департамент общих дел, для уплаты прогонных денег из так называемого путевого аванса. Но этот расход был сделан по распоряжению Белецкого. Было приказано выдать из секретного аванса директора.

Иванов. — Это — аванс в 25.000 рублей?

Виссарионов. — Я не знаю. Обыкновенно я от Белецкого получал суммы для расплаты с Малиновским, рублей в 500. Я ему лично представлял счета. Тут я не могу сказать, из какого это было аванса, так же, как не могу утверждать, какие он дал мне инструкции — проводить ли, не препятствуя, или только ознакомиться. Приехав на место, я действительно виделся с Малиновским. Разговор с ним был обо всех обстоятельствах (я все время старался восстановить это все в памяти), о возможности его прохождения в Думу. Вы изволили предлагать мне вопрос относительно ареста его соперника Кривого. Я не помню, чтобы этот вопрос обсуждался в присутствии Малиновского. Я ничего не желаю отрицать и просил бы, чтобы мне дали возможность принести раскаяние в лице Комиссии пред всем русским народом. Поэтому я ни на одну минуту не беру на себя ни права, ни возможности отрицать, что этого разговора не было. Если полковник Иванов или полковник Мартынов, [55] присутствовавшие при свидании, утверждают и устанавливают этот факт, я готов признать его. Мартынов возбуждал вопрос о возможности приезда Малиновского в Петроград, о его жаловании и о месте, в котором он будет работать, при чем Малиновский прямо заявил, что он не хотел бы работать с охранным отделением. Тогда был подвергнут обсуждению вопрос, не следует ли ему работать с департаментом полиции. При чем я сказал Малиновскому, что, может быть, возможно перевести ротмистра Иванова, взяв его в особый отдел, что я доложу директору. Если же это не состоится, он будет встречаться со мной. Я ему дал телефон своей квартиры и просил, в случае приезда в Петроград, звонить прямо ко мне. И вот, когда я сопоставил все эти обстоятельства, я пришел к заключению, что и речи не было о том, чтобы воспрепятствовать прохождению Малиновского, а наоборот, я дал молчаливое согласие, а может быть, и прямо сказал: не препятствуйте его выборам. В этот же приезд полковник Мартынов вручил мне все сведения о судимости Малиновского, но я не помню, были ли в этих сведениях указания, что он лишен всех особых прав и преимуществ за кражи и что он по паспорту своего родственника поступил в Семеновский полк и по этому паспорту проживал. Я никак не мог вспомнить, получил ли я эти сведения в виду поездки в Москву или же я получил их от самого Малиновского во время одного из свиданий. Не смею утверждать ни того, ни другого. Если есть доказательства того, что эти сведения о лишении его прав были, — готов их принять. Но все равно — он был лицом, судившимся за кражи, следовательно, ст. 9. положения о выборах не допускала его в Государственную Думу, и я приношу полное раскаяние в своем деянии. Впоследствии я старался узнать, говорилось ли об этих обстоятельствах с градоначальником и с губернатором? И я узнал, что Джунковскому не говорили ничего, но, по утверждению офицеров охранного отделения, градоначальнику говорили. Это обстоятельство я позволяю себе докладывать только потому, что я и себе, и вам дал слово, что я ничего не оставлю в тайне. Но ни настаивать, ни утверждать я не могу. Может быть, они не говорили, и мой оговор был бы самым недостойным в отношении генерала. Каждый раз, приезжая в Москву по делам охранного отделения, я прежде всего отправлялся к градоначальнику, которому обыкновенно говорил, по какому поводу я приехал. Но говорил ли я генералу Адрианову, что Малиновский судился за кражи и что его кандидатура намечается в Думу, этого я не могу утверждать. Возвратившись в Петроград, я представил доклад Белецкому и сопровождал его личной беседой с ним. Я не помню, чтобы я докладывал товарищу министра, а у министра я никогда не бывал с докладом о том, что ездил в Москву. Здесь я считаю свою виновность безграничной, потому что я обязан был искать свидания с товарищем министра или с министром, доложить сведения о судимости, и получить санкцию лица, стоящего много выше меня и Белецкого. Но я, повидимому, ограничился тем, что доложил Белецкому, который мне сказал, что доложит сам. Докладывал он или нет, есть ли какие-нибудь отметки на моем докладе, я совершенно не помню, потому что обыкновенно доклады не возвращались тем, кто их подписывал. Возвращались только немногие, которые и шли через директора в секретарскую часть. Конечно, если бы я отнесся с большей осторожностью к служебным обязанностям, не было бы того, что произошло. Но я как-то сразу отошел от этого дела.

Председатель. — Вы не хотели добиваться свидания с министром или вы упустили из виду?

Виссарионов. — Я упустил из виду и положился на директора. Я был слишком дисциплинирован, может быть, даже не в меру. Мне достаточно было слова директора: — сделайте, — я доложу, — я переговорю с министром или товарищем министра — и я верил в это.

Председатель. — Вот интересный вопрос: очевидно, вы сейчас стоите на той точке зрения, что вам следовало бы, в виду явных нарушений закона, может быть, несколько погрешая против дисциплины, во всяком случае в порядке подчиненности, все-таки переговорить об этом с министром Макаровым и с товарищем министра Золотаревым?

Виссарионов. — Конечно.

Председатель. — Но вы не утверждаете, что Белецкий не докладывал? Есть какие-нибудь основания думать, что Золотарев и Макаров знали об этом деле?

Виссарионов. — Определенно сказать не могу. Я отошел от этого дела и занимался текущими делами; первое, что через некоторое время меня вернуло к нему, был звонок по телефону на мою квартиру. Это был Малиновский.

Председатель. — Вы не помните, было ли это до открытия Думы или после?

Виссарионов. — Нет, не помню. После этого у меня был разговор с Белецким о том, кто будет вести Малиновского, не передать ли его в охранное отделение? С. П. Белецкий находил, что, так как эта агентура будет центральная, лучше оставить его при департаменте. Он выразил желание сам вести ее и предложил мне участвовать. Я согласился.

Председатель. — Можно считать установленным, что с 1908 г. до Малиновского департамент полиции сам не ведал секретными сотрудниками?

Виссарионов. — Я не знаю, не было ли какой-нибудь агентуры у самих директоров. Сколько я припоминаю, при Зуеве я виделся с одним господином, который приезжал из Америки, чтобы иметь с ним разговор об уплате ему суммы, о которой условился с ним Зуев. Зуев имел его раньше, между ними была переписка. В прошлый раз я члену Комиссии докладывал об этом. Так что сказать категорически, что этого не было, я не решаюсь. Может быть, у них и были какие-нибудь сотрудники, которых я не знал.

Председатель. — А у офицеров корпуса жандармов, которые работали в особом отделе департамента полиции, не было отдельных сотрудников?

Виссарионов. — Едва ли. Потому что они могли иметь их, только оплачивая из средств директора. Может быть, тот или другой директор помимо меня отдавал эту агентуру. Этого я не знаю, и в этом я не уверен.

Председатель. — Пожалуйста, продолжайте дальше.

Виссарионов. — Я согласился и вместе с Белецким стал ходить на эти свидания.

Председатель. — Часто были эти свидания?

Виссарионов. — Насколько часто, я не могу сказать. Вероятно, они все есть в дневниках. Когда я записывал сам, я проставлял число поручения. Приблизительно должно быть в неделю раз, может быть, немножко чаще или реже. Иногда я уезжал, был отвлечен. Если это приписывалось другой рукой, значит, бывал один Белецкий. Его записочки были отдельно. На одном из первых свиданий я познакомил Белецкого с Малиновским.

Председатель. — Есть в департаменте полиции еще другое дело о Малиновском?

Виссарионов. — Едва ли. Может быть, было дело о нем, как о члене партии. У каждой партии был особый отдел, а в отделе, которым заведывал чиновник Курочкин, все эти сведения разрабатывались. Свою тетрадку в клеенчатом переплете я обыкновенно приносил и отдавал заведующему отделом, полковнику Еремину или его помощнику Броецкому, который давал сообщения на места для разработки этих сведений. Фактически главное руководство Малиновским было в руках директора, но иногда директор на эти свидания не являлся (это было, может быть, раз или два, не больше), и я не считаю себя в праве отрицать своего участия в ведении Малиновского. В объяснении своем я написал, что раскаиваюсь в том, что вел такого сотрудника, как Малиновский. Когда Степана Петровича не было, [56] я сам спрашивал Малиновского и сведения его заносил в тетрадку. Малиновский представлял, как я прошлый раз говорил, сведения о жизни фракции, об ее связях, о партийном органе, о связях отдельных членов фракции, о расколе между большевиками и меньшевиками. Приносил письма Ленина, Крупской, человека, также входившего в центральный комитет или близкого Ленину. Не помню, не было ли даже писем Радомысльской. Приносил проекты речей, журналы, отчеты заседаний фракции, планы. После поездки заграницу он дал подробный отчет; давал отчеты о настроении на местах. Говорил о предстоящих выездах членов фракции. Отдельные сведения, которые он давал, я затрудняюсь сейчас доложить, я их не помню. У меня сгруппировалось это все вместе. Но я припомнил одно видное обстоятельство. Он дал один раз в присутствии Белецкого сведения о том, что в квартире одного из членов социал-демократической фракции, не помню его фамилии, находится нелегальный. Тогда Белецкий, отметив это, позвонил по телефону полковнику Коттену, и Коттен сделал распоряжение о задержании этого нелегального. Был командирован полковник Еленский, который и произвел арест. Разрешите мне вернуться и дополнить доклад свой одним обстоятельством. Когда я говорил о том, как проходила беседа при свидании в Москве, и о том, что я там сделал, я доложил вам, что я не проявил никакой инициативы в смысле отклонения. Но я ведь дал молчаливое согласие, а может быть, даже прямо просил не лишать прав Малиновского. Я не помню этого обстоятельства и готов принять его в таком варианте, который будет установлен.

Председатель. — У вас есть об этом заявление на имя нашей Комиссии. В интересах сокращения времени, может быть, вы передадите это заявление.

Виссарионов. — Если разрешите, я доложу на словах, для меня это будет легче. По своему характеру я никогда по собственной инициативе и на свой страх не повел бы такое дело, как проведение Малиновского в Государственную Думу. Когда я говорил об инструкциях, которые я получил от Белецкого, я докладывал, что не помню, и действительно, не хочу брать греха на душу свою — не помню, что он мне говорил, как это ни важно для меня. Но с другой стороны, по свойству своего характера, я никогда не решился бы повести такое дело на свой страх, и что-то такое несомненно было сказано; то, чего я не могу вспомнить. Разрешите вернуться к этому обыску. По поводу ареста был предъявлен запрос в Государственную Думу. Кажется, выступал товарищ министра Золотарев, и, вероятно, были приготовлены для представления объяснений перед Государственной Думой соответственные материалы по департаменту полиции. Относительно опасности, которая возникала при введении Малиновского, разговоры со Степаном Петровичем у меня бывали.