Чтение онлайн

Мерекалов сообщил Вайцзеккеру, что в ближайшие дни он едет в Москву. Согласно информации Боденшаца, переданной Штелину, полпред отправился в сопровождении своего военного атташе на следу­ющий день после его приема в МИД, то есть 18 апреля. В Берлин он уже не вернулся [522] .

19 апреля в Москву для консультаций выехал и советский полпред в Лондоне Иван Майский [523] . Объяснение Майского причин поездки зву­чит убедительно. «Одновременно с присылкой наших контрпредложе­ний, — писал он, — М.М. Литвинов вызвал меня в Москву для участия в правительственном обсуждении вопроса о тройственном пакте взаимо­помощи и перспективах его заключения. 19 апреля я покинул Лондон». 28 апреля Майский на обратном пути в Лондон остановился в Париже, где проинформировал о результатах правительственного совещания в Москве Якова Сурица, который, несмотря на его непосредственное участие в переговорах относительно заключения пакта, в московских консультациях не участвовал.

Совещание имело большое значение. Майский в своих воспомина­ниях пишет о «том памятном совещании в Кремле» и подчеркивает присутствие Сталина. Атмосфера, в которой Советское правительство собралось на совещание, нашла отражение в статье журнала министер­ства иностранных дел «Journal de Moscou» от 18 апреля. Касаясь ноты, направленной Рузвельтом Гитлеру и Муссолини (14 апреля), автор статьи комментировал ее словами: «Теперь как никогда ясно, что мир приближается к ужасной катастрофе, которая окажется неизбежной, если своевременно не будут приняты необходимые меры... Естествен­но, что столь серьезные события в равной степени привлекают к себе внимание и СССР и США, которые благодаря своей мощи и географи­ческому положению могут не бояться прямого нападения».

Оставленное Иваном Майским описание этого совещания — как единственное свидетельство — представляет особую ценность. Май­ский писал: «На правительственном совещании в Москве я должен был давать самые подробные сведения и объяснения о настроениях в Анг­лии, о соотношении сил между сторонниками и противниками пакта, о позиции правительства в целом и отдельных его членов в отношении пакта, о перспективах ближайшего политического развития на Бри­танских островах и о многих других вещах, так или иначе связанных с вероятной судьбой советских контрпредложений. Информируя прави­тельство, я старался быть предельно честным и объективным... и не со­здавать у правительства никаких иллюзий... Я рассказывал правду... и в итоге картина получалась малоутешительная. Тем не менее прави­тельство все-таки решило переговоры продолжить и приложить все возможные для того усилия, чтобы убедить англичан и французов из­менить свою позицию. Ибо как на этом совещании, так и в частных разговорах со знакомыми мне членами правительства я все время чувствовал одно: надо во что бы то ни стало избежать новой мировой войны! Надо возможно скорее договориться с Англией и Францией!»

Таков отчет Майского. Для исторического исследования интересно не только то, что в нем содержится, но также и то, что опущено.

Первый вопрос касается поручения, которое было дано Майскому в конце совещания. Ему следовало на обратном пути остановиться в Па­риже и передать инструкции советскому полпреду во Франции, а затем сразу же по приезде в Лондон воздействовать на английское правитель­ство в соответствии с принятыми в Москве решениями. Принимая во внимание растущую напряженность, чреватую войной ситуацию и пока неизменную позицию западных правительств, можно предположить, что Майскому для его дипломатических усилий, имеющих целью пол­учить согласие Англии на советское предложение от 17 апреля относительно заключения договора, было отведено какое-то определенное время. Если к этому сроку получить согласие английского правительства не удавалось, тогда переходили к планированию в другом направлении. Времени, вероятно, отводилось очень мало, ибо сразу жена следующий день после возвращения в Лондон (29 апреля) Майский по­сетил министра иностранных дел лорда Галифакса, где, «находясь под московскими впечатлениями... долго и страстно доказывал (ему) важ­ность скорейшего заключения тройственного пакта взаимопомощи и настойчиво заверял его в самом искреннем желании Советского правительства сотрудничать Англией и Францией в деле борьбы с агрессией».

Второй же вопрос касается предельного срока, указанного Майско­му в связи с выполнением его дипломатической миссии, а значит, и дан­ного английскому правительству на то, чтобы ответить на советское предложение. Можно допустить, что для Сталина 1 мая, день борьбы международного рабочего класса, был крайним сроком. В этот день с трибуны на Красной площади Сталин мог бы внимательно разгляды­вать послов всех затронутых событиями стран, из их поведения делать для себя выводы, а при необходимости и задавать им вопросы.

Третий вопрос касается присутствия на этом совещании советского полпреда в Берлине и его доклада правительству. Существовали предположения [524] , что в своем докладе Мерекалов дал более положи­тельную, чем Майский, оценку позиции германского правительства. Высказывания статс-секретаря накануне отъезда Мерекалова в Москву привлекли, следовательно, внимание. Дополнительно затребован­ные записи Астахова поступили к Литвинову к концу совещания. Тог­да, 27 апреля, как заметил Майский, в отношениях между Сталиным и Молотовым, с одной стороны, и Литвиновым с другой, уже существова­ла напряженность [525] . В крайне возбужденной атмосфере, в которой Сталин с трудом сохранял видимое спокойствие, а Молотов открыто об­винил Литвинова в политическом головотяпстве, сообщение Астахова о предложении Вайцзеккера должно было произвести большое впечат­ление. Отсутствие антисоветских выпадов в речи Гитлера в рейхстаге на следующий день придало дополнительную убедительность посла­нию Вайцзеккера Советскому правительству. Кроме того, Мерекалов, видимо, привез в Москву информацию о плане «Вайс». Таким образом, срок германо-польского столкновения приближался, и Советское пра­вительство оказалось перед настоятельной необходимостью принять решение. Не случайно в дни совещания в Кремле по Москве распрост­ранились слухи, что германское правительство обратилось к Советско­му правительству с предложением заключить пакт о ненападении при условии, что СССР будет сохранять нейтралитет и не станет помогать стране — объекту германского нападения [526] .

Самое позднее с этого момента Сталин осознал, что правительство Гитлера серьезно отнеслось к позиции Советского правительства и го­тово учитывать его интересы. Теперь наряду с главными советскими усилиями по созданию коллективного фронта сдерживания появилась реальная «германская альтернатива». Неизвестно только, какое место в ряду приоритетов Сталина она заняла к тому моменту. По всем при­знакам Сталин оценил ее довольно низко. Он не разрешил вернуться в Берлин аккредитованному там полпреду, чем парализовал дальнейшее развитие контактов Вайцзеккера с Мерекаловым, а полпредам в Лон­доне и Париже дал указание добиваться согласия соответствующих правительств. Наличие «германской альтернативы» — пусть даже в са­мом конце перечня приоритетов — стало к тому моменту уже опреде­ленным фактором в размышлениях этого государственного деятеля.

Литвинов позднее писал, что его (последовавшее через несколько дней после окончания совещания) отстранение и замещение Молото­вым явилось результатом обсуждений международного положения в рамках многочисленных конференций [527] . Самой важной из них, как видно, и было «памятное правительственное совещание в Кремле», оп­ределившее дальнейшее внешнеполитическое планирование. Тогда же, вероятно, установили сроки Майскому (и Сурицу), в течение кото­рых им предстояло добиться одобрения концепции Литвинова запад­ными правительствами. В случае неудачи отставка Литвинова должна была послужить западным правительствам недвусмысленным сигна­лом. По всем признакам, Литвинов подобную возможность давно пред­видел и при неблагополучном исходе готовился подать в отставку [528] . За отсутствием доказательств остается открытым вопрос о том, усилила ли существовавшая «германская альтернатива» необходимую для столь демонстративного акта решимость Сталина.

Наряду с этой главной темой на правительственном совещании об­суждалось, конечно же, и общее тревожное положение в мире. Внешнеполитические возможности СССР еще больше сузились. С беспокойством следило Советское правительство за возросшими стара­ниями Риббентропа привлечь Японию к военному сотрудничеству в рамках треугольника «Берлин — Рим — Токио». В военном тройствен­ном союзе не только антисоветской, но и антианглийской направленно­сти Риббентроп увидел возможность противодействовать находящейся в стадии становления антигерманской системе пактов. Прочным воен­ным союзом Японии с державами «оси» он хотел вновь стабилизировать глобальное соотношение сил в пользу Германии. Применяя уговоры и угрозы, Риббентроп усиливал давление на японское правительство. С этой целью он 20 апреля 1939 г. [529] во время празднования дня рожде­ния Гитлера в беседах с японскими послами в Риме и Берлине Т. Сиратори и X. Осимой, а также 28 апреля 1939 г. [530] в разговоре с Осимой намекнул на германо-советское сближение. Смена тактики, использо­ванной в отношении Японии, выдавала внутреннюю неуверенность министра иностранных дел и колебания Гитлера, которые попеременно думали то о присоединении Японии к антирусскому военному пакту, то о получении согласия Японии на заключение германо-русского пакта о ненападении. Насколько позволяют судить опубликованные советские документы [531] , советская сторона, как видно, своевременно подметила сильное немецкое давление на Японию и меньше обратила внимания на сдержанность японского правительства, вызванную, конечно, ско­рее антибританской, чем антисоветской направленностью предлагае­мого Германией военного союза. Как видно, эмоционально окрашенные, полные предубеждений сообщения советского агента в Японии Рихарда Зорге в тот период усиливали опасения СССР, что японская сторона может проявить подобную готовность. Этому способ­ствовала и определенная активность японского посольства в Москве [532] .

Должно быть, тревожили и признаки продолжающегося сближения Германии с Прибалтийскими государствами. Они проявились (как раз в дни совещания в Москве), например, в оказанном военным и полити­ческим представителям Прибалтийских государств внимании. Во вре­мя помпезного военного парада по случаю 50-летия Адольфа Гитлера им демонстративно предоставили привилегированные места на трибу­нах. Немецкая газета «Фёлькишер беобахтер» отметила их присутствие с нескрываемым интересом [533] . С точки зрения Москвы, этот эпизод, происшедший всего через несколько дней после зондажа Вайнцзеккера и отъезда Мерекалова для консультаций со своим правитель­ством, мог быть расценен как предупреждение в адрес СССР о том, что Германия оставила себе открытыми все пути.

Для необходимой нейтрализации России, предпринимавшейся с учетом предстоящей кампании против Польши, оба варианта, каза­лось, имели свои преимущества. Гитлер мог надеяться, напугав Стали­на расширением агрессивного военного пакта держав «оси» за счет Японии, сделать его более сговорчивым, а если Япония не даст себя втя­нуть в этот активный антисоветский военный фронт, то попытаться ув­лечь Сталина идеей германо-советского пакта, посулив обеспечить мир на западе и повлиять на Японию. В размышлениях Советского прави­тельства стал проявляться повышенный интерес к позиции США — стабилизирующему фактору в тихоокеанском регионе. Подобная заин­тересованность, по-видимому, занимала видное место на открывшемся 21 апреля 1939 г. правительственном совещании [534] .