Чтение онлайн

3. Неразумные английские действия и откровенно антигерманская линия Польши, которые усиливали опасность возникновения войны на востоке, побудили Сталина отказаться от проводимой Литвиновым политики и искать взаимопонимания с державами «оси Берлин — Рим».

Как Петруччи сообщил Чиано, Шуленбург считал «последнюю, третью гипотезу наиболее вероятной».

При такой интерпретации объяснений Шуленбурга нельзя упу­скать из виду тот факт, что это сообщение предназначалось итальян­скому министерству иностранных дел. Поскольку Италия несла особую ответственность за Польшу и отрицательно относилась к поль­ской кампании, считая преждевременной тотальную войну, которая неизбежно возникла бы, то здесь, по мнению немецких противников этой войны, существовала общность интересов. Шуленбург обратил внимание итальянской дипломатии на возможность, над реализацией которой сам он — после своего возвращения в Москву — начал всемер­но работать вместе с итальянским послом в СССР Аугусто Россо. Пони­мая трудности, с которыми сталкивалось Советское правительство при принятии решений, они стали искать совместный выход из обоюдного затруднительного положения.

В этом отношении Шуленбург рассматривал названный им тре­тий вариант, скорее всего, как скрытую возможность, вытекающую из стоявшей перед Сталиным дилеммы, а не как уже принятое ре­шение. Герхард Вайнберг приблизился к подобной точке зрения, заявив: «Замена (Молотовым) Литвинова возвестила о движении прочь от Запада, правда, скорее к нейтральной... позиции, чем в сторону Германии. Последнее произошло вследствие немецкой реакции на отстранение Литвинова, а вовсе не по инициативе Молотова» [560] . С этим перекликаются воспоминания Херварта, кото­рый тогда вместе с Шуленбургом находился в Тегеране. Он писал: «Мы не сразу поняли, что это означало решающий поворот, конец коллективной безопасности и всеобщего мира, которые отстаивал Литвинов» [561] .

Реакция за границей на отставку Литвинова была весьма неодно­значной, причем лишь «Германия сразу же отреагировала» [562] . Вслед за дипломатическими представительствами и министерствами иностран­ных дел [563] разобраться в причинах старались и историки [564] соответст­вующих стран. Толкования содержат многочисленные рациональные гипотезы и точки зрения. Однако окончательное объяснение возможно только после изучения советских документов. Существующие на Запа­де версии при всех расхождениях сводятся к следующим тезисам, поря­док расположения которых одновременно указывает на степень их достоверности и вероятности.

— Отставка (или увольнение) Литвинова являлась сигналом, при­званным обратить внимание западных стран на тот факт, что политика коллективной безопасности под угрозой.

— В момент военной опасности Сталин освободил от занимаемой должности человека, чья концепция оказалась несостоятельной и кото­рый не принадлежал к ближайшему окружению Сталина (в отличие от Молотова, Литвинов никогда не был членом Политбюро).

— Назначив Молотова, Сталин заполучил народного комиссара иностранных дел, не имеющего собственных идей, но способного ис­полнителя его воли.

— Перемены в руководстве НКИД в момент обострения внешнепо­литической ситуации помогли Советскому правительству вновь обре­сти полную свободу маневра.

— С Литвиновым и его людьми от дел отстранили (временно) про­западную фракцию Наркоминдел (Литвинов не подвергся чистке, а мог спокойно ожидать нового назначения);

— Удаление (еврея) Литвинова устраняло еще одно препятствие на пути (дальнейшего) сближения Германии и СССР.

Но это всего лишь предположения. Как верно подметил в начале 50-х годов Уильям Лангер, без знания решений Сталина «даже сейчас невозможно сделать окончательный вывод» [565] .

В трех странах, которых данное событие касалось самым непо­средственным образом, т.е. в СССР, Англии и Германии, смысл этой меры интерпретировался весьма различно. Наименьшее значе­ние кадровым перестановкам придавалось в Англии [566] . Как позже с сожалением констатировал Намир, данный факт должен был по­служить предостережением прежде всего именно этой стране, одна­ко «слишком мало извлекли из замены в тот момент и слишком много обнаружили позже, в свете последующих событий» [567] . Со­ветская сторона отрицала преднамеренно предупредительный ха­рактер этого решения Советского правительства и указывала на недостаточную популярность Литвинова в народе, ограниченность его влияния на советскую внешнюю политику, а также на то, что положение Литвинова в правительстве никогда не считалось не­прикосновенным. Далее подчеркивалось, что решения по кадровым вопросам принимаются не одним человеком (Сталиным), а прави­тельством, что основы внешней политики определяются не нарко­мом, а Верховным Советом. Отрицалось, что смена руководства Наркоминдел предвещает перемены советского внешнеполитиче­ского курса. Просто Сталин в патовой ситуации, обусловленной негативной реакцией Англии, наделил всей полнотой власти близ­кого сподвижника, который пользовался доверием трудящихся масс и правительства [568] .

Лишь в Берлине известие о смещении Литвинова стало «сенсацией, породило фантастические слухи» [569] . Интенсивность, с какой оно об­суждалось, превращаясь в исходный пункт новых планов, свидетельст­вовала о возросшей надежде, с какой желавшие взаимопонимания с Россией устремили свой взор к Москве. После зондажа, предпринятого Клейстом и Вайцзеккером (а возможно, и верховным командованием вермахта), они с огромным нетерпением ждали сигнала, свидетельст­вующего о согласии Советского Союза. И наконец-то им показалось, что они его получили. Принадлежавшие в своем большинстве к нацио­нал-социалистскому лагерю, эти наблюдатели были в значительной мере пленниками расистской идеологии и германоцентристского взгля­да на мир. Поэтому в отличие от германского посольства в Москве [570] они в «смещении еврея Литвинова-Валлаха» усмотрели прямой намек Сталина в адрес Германии [571] .

Отставка Литвинова вывела хорошо информированные полити­ческие и военные службы из состояния оцепенения, в котором они пре­бывали после того, как стали известны планы Гитлера в отношении Польши (план «Вайс»). Они теперь надеялись на то, что, увольняя Лит­винова, Сталин тем самым давал понять, что согласен договориться с Гитлером. А с этим уменьшалась опасность войны на два фронта с уча­стием всей Европы при нападении Германии на Польшу. Такое по­нимание действий Сталина сразу же побудило к активному политическому и военному планированию. Ускорилась работа над те­кущими планами, дополнительный стимул появился у сторонников политических договоренностей с Россией. 7 марта изменения в обста­новке констатировал и генеральный консул Италии в Берлине Ренцетти, в течение нескольких месяцев внимательно наблюдавший за происходившими событиями [572] . Теперь военные, политические и про­мышленные круги начали интенсивно изучать возможности, искать пути к взаимопониманию с Россией. Даже те, кто всего несколько не­дель назад отвергал саму мысль о нормализации отношений с Москвой, теперь все больше свыкались с такой возможностью. Как стало извест­но Ранцетти, в течение нескольких предшествовавших месяцев над проблемой германо-советских отношений с соблюдением строжайшей тайны работала небольшая группа высших офицеров с привлечением отдельных экономических экспертов. В условиях обострения кризиса последних недель работа группы активизировалась. И вот теперь ее предложения оказались услышанными.

По сведениям, полученным английским военным атташе в Берлине Мэсон-Макфарлейном, некоторые службы вермахта предпринимали энергичные усилия для того, чтобы расчистить путь к военному союзу с Россией. И хотя перспектива крупномасштабной войны на два фронта казалась им малопривлекательной, они были готовы отправиться в по­ход, «если Россия, даже оставаясь нейтральной, приняла бы их правила игры» [573] . По слухам из Берлина, Гитлер уделял данной проблеме все больше внимания. Лица из ближайшего окружения (например, гауляйтер восточной Пруссии Эрих Кох), уже в течение нескольких не­дель (по-видимому, с момента подписания директивы к плану «Вайс») знали о его намерении добиться соглашения с Россией [574] .

Мемуарная литература, какой бы сомнительной она ни казалась, содержит свидетельства о том, что случай с Литвиновым в отличие от до­клада Сталина на XVIII съезде ВКП (б) вызвал мгновенную реакцию в непосредственном окружении Гитлера. «Внезапное отстранение Лит­винова произвело на Гитлера должное впечатление» [575] . Адъютант фюрера вспоминает, что Гитлер в замене еврея на посту наркома иностранных дел Молотовым усмотрел «сигнал из Москвы о том, что и Сталин заинтересован в изменении советской политики в отношении Германии» [576] . Причины такой заинтересованности Гитлер якобы видел в экономической слабости СССР и в потребности Сталина избавиться от «польского фактора неопределенности». С точки зрения Гитлера, одна­ко,— и это явственно проступало в описании размышлений фюрера его адъютантом—интересы Германии в значительной степени преобладали над двигавшимися в том же направлении соображениями Сталина. В наших интересах, говорил Гитлер своему адъютанту, «договориться с Россией, поскольку тем самым мы сможем изолировать Польшу и устра­шить Англию. Главная задача—избежать войны с Англией. Германия тоже не готова к борьбе не на жизнь, а насмерть». Поэтому сразу же после получения известия об отставке Литвинова последовали новые уста­новки для пропаганды и печати; в них предписывалось незамедлительно прекратить всяческую критику Советского Союза и большевизма, уважительно отнестись к новому наркому, чье «еврейское родство» (жена Молотова, Жемчужина, была еврейкой) в отличие от предшественника упоминать не разрешалось [577] .

В информации, переданной 6 мая Боденшацем Штелину, также го­ворилось о том, что Гитлер намерен добиваться соглашения с Россией и что «на Востоке что-то готовится». Начальник Штелина Кулондр, про­анализировав эти и другие циркулировавшие в эти дни в правительст­венных кругах сообщения, пришел 7 мая к следующим выводам [578] :

«1.... Фюрер твердо решил обеспечить возвращение Германии Дан­цига и польского коридора.

— Проявляя терпение и осторожность, фюрер подойдет к этому во­просу не прямо, поскольку ему известно, что Франция и Англия не от­ступят и что коалиция, с которой придется столкнуться, окажется слишком сильной. Он станет маневрировать, ожидая своего часа.