Чтение онлайн

Однако в центре дискуссий стояли те перспективы, которые откры­вались с выдвижением советского предложения о заключении догово­ра, направленного западным державам 17 апреля. События, происходившие в Лондоне одновременно с совещаниями в Кремле, ри­совали в этом отношении, с точки зрения Москвы, малоутешительную картину (Майский). Тот факт, что советское предложение ни во Фран­ции, ни в Англии не было представлено членам кабинета, не говоря уже о более широкой общественности, ограничивал надежды на более силь­ный нажим со стороны оппозиции на правительство Чемберлена. Та­кой, в глазах Советского Союза, «символический жест» [535] , как возвращение в Берлин 24 апреля — то есть именно тогда, когда прави­тельственное совещание в Москве шло полным ходом, — английского посла Гендерсона, отозванного ранее со своего поста в знак протеста против оккупации Праги, ясно показывал, что английское правитель­ство стояло перед дилеммой и поэтому тянуло с ответом на советскую ноту от 17 апреля до 9 мая [536] . Его отношение к союзу с большевистской Россией и в этот период продолжало оставаться отрицательным.

Ход заседаний правительственного кабинета в те дни представил Москве окончательные доказательства того, что английское прави­тельство не намеревалось пойти на советские предложения о заключе­нии договора. Его не встревожили и раздававшиеся с разных сторон все более настойчивые предостережения о том, что отклонение советских предложений может толкнуть правительство СССР в объятия Герма­нии. Так, сэр Александр Кадоган, замещавший на заседании внешне­политического комитета 19 апреля лорда Галифакса, назвал советские предложения «чрезвычайно неудобными», указав одновременно на «отдаленную» вероятность того, что Россия, если не станут считаться с ее интересами, может оказаться вынужденной заключить с Германией соглашение о невмешательстве [537] . В аналитической разработке гене­рального штаба («Военное значение России»), подписанной 24 апреля 1939 г. и представленной комиссии по вопросам внешней политики 25 апреля, отмечались некоторые весьма опасные в военном отноше­нии моменты, которые могут возникнуть при недостаточном учете со­ветских интересов. В ней обращалось внимание Форин оффиса «на исключительно большую военную опасность возможного соглашения между Германией и Россией» [538] . Однако лорд Галифакс в конце заседа­ния кабинета министров 26 апреля всего лишь заметил, что задача анг­лийской политики заключалась в том, чтобы в случае войны Россия сохранила бы нейтралитет или была бы «на нашей стороне». Не следо­вало вместе с тем забывать о том воздействии, которое оказал бы союз с Россией на Польшу, Румынию и «другие страны, включая Германию (!)». Вывод Галифакса: «Мы должны действовать так, чтобы в случае войны не остаться без русской помощи, мы не должны ставить под угро­зу наш союз с Польшей и подвергать опасности мир» [539] . Подобной про­граммой Форин офис предопределил свое бездействие. Руководитель департамента северных стран (включавших и СССР) сэр Л. Коллир 28 апреля, то есть в тот самый день, когда Майский вернулся в Лондон, заметил, «что кабинет занял такую позицию, желая обеспечить себе русскую помощь и одновременно сохранить за собой свободу действий, чтобы, когда мы сочтем нужным, помочь Германии за счет русских про­двинуться на восток» [540] .

Поступавшие Советскому правительству после завершения сове­щаний в Кремле сообщения подкрепляли это суждение. Реакция анг­лийского министра иностранных дел лорда Галифакса на горячие призывы Майского (29 апреля) к скорейшему заключению договора подействовали на последнего, «как холодный душ» [541] . Предваритель­ный ответ Галифакса Советскому правительству, который был дан в тот же день, также не мог удовлетворить Москву [542] . Последующие от­четы Майского из Лондона также не улучшили настроения. Он писал их, «раздраженный упрямой слепотой» [543] английского правительства, особенно министра иностранных дел лорда Галифакса. Сообщения со­ветского полпреда в Париже Якова Сурица, которого Майский проин­формировал по пути в Лондон, доставляли Москве не меньше разочарований [544] . Поэтому в конце апреля 1939 г. Советское прави­тельство было уже совершенно уверенно в негативном ответе Англии и Франции на предложение от 17 апреля [545] . «Перспективы создания «коллективной безопасности» были, таким образом, чрезвычайно мрачными» [546] .

1 мая 1939 г. наркома иностранных дел Литвинова — поборника и символа идеи «коллективной безопасности» — можно было видеть во время парада на Красной площади в качестве почетного гостя на трибу­не недалеко от Сталина — факт, который 2 мая 1939 г. не был обойден советской печатью. Весь этот день Литвинов, по сообщению английско­го посла Сидса лорду Галифаксу [547] , якобы в связи с майскими праздне­ствами все еще был недосягаем для английского посла. Утром 3 мая он принял Сидса и имел с ним беседу. Строго ограниченные инструкции послу сводились к повторению прежних уклончивых заявлений. Пыта­ясь уточнить английские намерения, Литвинов прямо спросил Сидса, объявит ли британское правительство войну Германии в случае ее на­падения на Польшу. Ответ вполне соответствовал стремлению Англии ничем себя не связывать. Дескать, при нападении Германии на Польшу Англия уже на основании взаимных обязательств оказалась бы в состо­янии войны с Германией, и поэтому в специальном заявлении, мол, нет нужды. Позиция Англии не изменилась, и ожидать перемен не прихо­дилось.

Это ясно дал понять премьер-министр Великобритании, выступая 3 мая в палате общин. Отвечая сторонникам союза с Россией, он зая­вил, что «дружественные переговоры» с Советским правительством бу­дут продолжены, но что советское предложение принято быть не может, ибо тройственный союз подобного рода сделал бы войну неиз­бежной [548] . В те дни заседание кабинета министров проходило все еще под впечатлением речи Гитлера, произнесенной в рейхстаге 28 апреля и представлявшей «последний призыв к Англии» [549] и одновременно «реабилитацию» России [550] . Многие члены кабинета, среди них лорд Галифакс, затронули вопрос об опасности германо-советского сближе­ния. И хотя, учитывая тщательно взвешенные интересы безопасности СССР, подобное соглашение считалось пока маловероятным, было все же решено для предупреждения такого развития продолжить с СССР, по меньшей мере на некоторое время, переговоры, которые выглядели бы правдоподобно. Как подчеркнул статс-секретарь министерства обо­роны, отклонение советского предложения о союзе прямо подтолкнуло бы Россию «к естественной ориентации» на Германию. Галифакс от­махнулся от этой «всего лишь возможности» [551] .

Таким образом, 3 мая нарком иностранных дел получил по­следние доказательства неизменной английской позиции. Вероятно, сразу же после беседы с Сидсом Литвинов доложил результаты Сталину. Установленный на правительственном совещании рубеж был перейден. Наступил момент для первых практических выводов из английской тактики проволочек. А они привели к немедленной отставке Литвинова и его замене Председателем Совета Народных Комиссаров Молотовым.

В тот же день Президиум Верховного Совета издал Указ о на­значении Молотова на пост наркома иностранных дел с сохранени­ем за ним поста Председателя Совнаркома [552] . Одновременно [553] в здании Наркомата произошла передача дел. Вечером заседала пра­вительственная комиссия, в которую вошли: Молотов, руководи­тель иностранного отдела и заместитель народного комиссара иностранных дел грузин Владимир Деканозов, Литвинов, грузин Берия и русский Маленков [554] .

Руководителей отделов НКИД вызвали для доклада. Началась большая перестановка кадров, в ходе которой от занимаемых должно­стей освободили тесно связанных с курсом Литвинова сотрудников (преимущественно еврейского происхождения), других подвергли «чи­стке». Среди них оказался и Евгений Гнедин (сын Парвуса-Гельфанда), долгие годы руководивший отделом печати НКИД, которого Типпельскирх еще 10 октября 1938 г. ошибочно упоминал среди жертв чистки [555] . Утром 4 мая 1939 г. советские газеты на первой полосе с обычным для подобных сообщений размахом опубликовали Указ Пре­зидиума Верховного Совета от 3 Мая 1939 г. На последней странице под рубрикой «Хроника» было напечатано маленькое сообщение об уходе Литвинова по собственному желанию с поста наркома иностранных дел [556] . Тогда же Московское радио подчеркнуло, что эти кадровые из­менения не означают перемены в советской внешней политике. Отдел печати Наркоминдел дал западным корреспондентам аналогичное объ­яснение.

Германское посольство в Москве предсказало такой поворот собы­тий уже в момент подписания Мюнхенского соглашения. Теперь же, когда это произошло, поверенный в делах Типпельскирх в своем отчете от 4 мая [557] в МИД подчеркнул, что в «последнее время не было конк­ретных признаков неустойчивости его (Литвинова. — Я.Ф.) служебно­го положения». Внешне кажущаяся внезапность замены «вызвала огромное удивление, поскольку Литвинов активно вел переговоры с английской делегацией» [558] . Кадровые изменения Типпельскирх свя­зал с «разногласиями» в Кремле относительно характера ведения пере­говоров; причиной могло быть «глубокое недоверие, которое питал Сталин к капиталистическому миру в целом».

А вот английский посол увидел в кадровых переменах всего лишь «так часто предсказывавшееся, а теперь ставшее реальностью ис­чезновение М.Литвинова». Он подчеркнул факт «укрепления Нарко­мата иностранных дел с назначением столь крупного политического деятеля, каким является В. Молотов». Сидс поставил также вопрос, «не означает ли внезапная замена, да еще в тот момент, когда наши перего­воры подозрительно, с советской точки зрения, оттягивались в течение более двух недель, решения отказаться от политики коллективной без­опасности Литвинова (в уверенности, что западные державы вновь воз­намерились ее отвергнуть) и перейти к изоляционистской политике, которая, скорее, согласовывалась с высказываниями Сталина». Сидс сожалел, что еще не может ответить на этот вопрос, однако счел приме­чательным то обстоятельство, что советская печать обошла молчанием слова английского премьер-министра о «дружественной атмосфере», в которой накануне прошла англо-советская беседа.

Германский посол, находившийся в те дни в Тегеране в качестве главы немецкой делегации на торжествах по поводу бракосочетания персидского кронпринца, также сообщил своему итальянскому коллеге в Персии Петруччи [559] , что отставка Литвинова произошла совершенно неожиданно, хотя Сталин в речи, произнесенной 10 марта, оставил от­крытой возможность перемен в советской внешней политике. Шуленбург, подчеркнув, что не рискует делать какие-либо прогнозы, вы­сказал, однако, предположение, которое впоследствии оказалось по­истине пророческим. Он сказал, что «Советский Союз уже в течение длительного времени искал сближения с Германией», которое не осуществилось из-за воинственной, негативной официальной позиции немцев.

Отвечая на вопрос о причинах смещения Литвинова, Шуленбург назвал «три возможные гипотезы».

1. Сталин захотел избавиться от Литвинова, сильно скомпромети­рованного неудачами с системой коллективной безопасности, из кото­рой абсолютно ничего не вышло.

2. Проявленные Литвиновым слабость и боязнь связать себя с Кита­ем против Японии, с Чехословакией против Германии, а в последнее время с Польшей вызвали раздражение (рассердили) Сталина, кото­рый теперь намеревался однозначно определиться.