Чтение онлайн

— Узнаете? Ваш, ваш это голос! Значит ничего, кроме злобы вы в стране нашей не видите? Значит, по-вашему, никаких достижений, все у нас плохо? Вот отсюда и облик ваш моральный! Ничего святого-то не существует!

— Простите! — вымолвил придушенно Феликс Яковлевич.

— Ну ясно! Чуть что — сразу: «простите!» А так и страна для вас плохая, и все не так не этак, все плохо и хочется в Швецию умотать, а? — хитро прищурился Виталий Алексеевич на доцента.

«Откуда он про Швецию знает! — бухнуло у того в голове, — Про приглашение! А-а, почтовый ящик! Вот оно! Значит, было приглашение от Свенсона, было!»

— Да, — спокойно кивнул следователь, — приглашение из Швеции вам было. Только как же вы поедете, будучи под следствием?

Феликс Яковлевич подался вперед так, что подбородок его оказался как бы положенным на край стола, белыми холеными ручками он ухватился за столешницу, и казалось, будто стоит он там на задних лапках.

— Блохин, миленький, — тихо простонал, — не надо суда! Не надо следствия! Я все... как скажешь... Не надо, а?

Виталий Алексеевич откинулся на спинку стула и руками развел, словно бы в сомнении.

— Ну уж и не знаю, не знаю! Разве только... разве только полнейшее и откровеннейшее признание! Как на духу! Если все напишете...

— Н-напишу, — прошептал Феликс Яковлевич.

— Все до мельчайших подробностей. И как спаивает ваш профессор народ казенным спиртом, и про взятки с больных, и про злоупотребление служебным положением, и про... Одним словом, идите домой и пишите. Обстоятельно, подробно. Вот тогда, может быть...

— Иду, — поднялся Феликс Яковлевич, закивал согласно, бочком продвигаясь к двери.

«Ай-яй! — разочарованно покачал головой Виталий Алексеевич, оставшись один в кабинете. — Мелкий, ничтожный народец! Даже противно, честное слово!»

Он еще посидел, побарабанил по столу пальцами в задумчивости, вдруг встрепенулся, подхватил под мышку папку и твердым, уверенным шагом победителя направился в кабинет шефа своего, прокурора Ивана Семеновича.

Кислым, неустойчивым взглядом встретил его Иван Семенович.

— Чего сияешь? — хмуро спросил, и Виталий Алексеевич мгновенно согнал с лица победительную улыбочку. — Тут опять из суда оправдательный приговор, а он сияет. Ну, садись, не стой над душой. Что у тебя?

С готовностью распахнул перед ним папку Виталий Алексеевич.

— Информирую, Иван Семенович. Судя по всему, там... кладезь, который разгребать да разгребать.

— Ну-у? Ай-яй-яй! А ведь какой приличный человек с виду! Светило медицинской науки! Профессор, знаменитость! Вот и поди ж ты!

— Темна душа человеческая и темны его мысли!

— Угу. Ну давай, дружок, разгребай. Только смотри у меня! — Иван Семенович погрозил кулаком. — Чтобы потом никаких вот этих... оправдательных приговоров!

— Обижаете, шеф!

— Смотри!

— Все будет тип-топ. Вот только один момент... уточнить. По всем этим делам предполагается пространное письмо. Так на чье имя? На ваше?

— Зачем же на мое! Нет-нет, это... нельзя. В обком, только в обком, а уж они там знают...

— Понятно. Так я пошел?

— Топай. Но смотри!

«Ага, все ясненько! — сказал себе Виталий Алексеевич, едва захлопнулась за ним дверь прокурорского кабинета. — Вон куда замахнулся профессор! Вон на кого гавкнул!»

Черт знает кем так устроено в мире, что если один парит орлом-победителем, то другой, соответственно, ползет мелкой побитой мышью... Если у одного трубят в груди ликующие марши, то у другого едва теплится какая-нибудь там «Лучинушка». Неужто все мы не можем вышагивать гордо и весело, с барабанным боем? — нет, не можем. Уж коли Господь Бог в одном месте дает, то в другом обязательно отнимает. Закон сохранения бодрости и уныния, свинства и порядочности...

Не можем, — сказал по этому же самому поводу Феликс Яковлевич. Лежал он на диване, скрестив на груди руки и вперив в потолок бессмысленный взгляд близко посаженных, сильно разбавленной голубизны глаз. Как пришел из прокуратуры, так ни слова никому не говоря заперся в кабинете, повалился на диван и замер. Напрасно стучала и звала ужинать супруга Клавдия, напрасно барабанил в дверь сын Петька. Феликс Яковлевич не откликался.

Сумерки заползли в окно, голубицами расселись на обоях, меж ними трепетал отблеск закатного багрянца. Ну да, протекала за окном жизнь своим чередом — ясный день сменился хрустальным вечером, в душе же доцента время замерло, потому что будущее никак не укладывалось в его голове, будущее пялилось с потолка гнусной, отвратительной рожей. Гнал, гнал его прочь Феликс Яковлевич. И непроизвольно складывались в голове планы, как бы самому увильнуть от будущего, натянуть ему нос. Даже рисовались картинки самоубийства... Несерьезно, впрочем. Но будущее время, все усмехаясь, манило его с потолка грязным корявым пальцем, подмигивало. О будущем же напоминал пустой желудок глухим, недовольным ворчаньем: это, мол, ты брось, сам как хочешь, а меня ублажать обязан. Однако невыносимой казалась Феликсу Яковлевичу мысль явиться сейчас пред очи домочадцев, лгать и выкручиваться под их недоуменными взглядами. Кряхтя, он поднялся, отыскал в баре сухую лимонную дольку и с отвращением сжевал. На мгновение подумалось: а не напиться ли? Но нет, нельзя — ожидает от него Блохин завтра... Не выговаривалось в мозгу последнее подлое слово, хотя и вертелось, нагло выпячивалось. Застонал и опять повалился на диван Феликс Яковлевич. Доноса, доноса завтра Блохин от него ожидает!

Но тут в полумраке кабинета этак тихонько, потусторонне задребезжал телефонный звонок, как будто действительно звонили бог ведает из каких миров. Вскочил и ошалело уставился он на телефон, а тот все позвякивал, тарахтел придушенно, с хрипом. Подкрался к нему Феликс Яковлевич, взял трубку и приложил к уху, молча вслушиваясь в трескучее телефонное пространство.

— Товарищ Луппов? — услышал он далекий вкрадчивый голос. — Что же вы молчите? Блохин это, следователь. Прошу великодушно извинить за беспокойство, — издевка слышалась в голосе. — Ну как вы там? Уже приступили? Пишите?

— Приступил, — прохрипел доцент, — пишу.

— Вот и отлично. Да, совсем забыл уведомить вас, что свое пространное признание вы должны написать на имя секретаря обкома Егора Афанасьевича Федякина. Отсюда и исходите. Потому и звоню, чтобы предупредить: письмо не столько официальное, сколько личное, а потому побольше фантазии, эмоций, понимаете?

— П-понимаю.

— Ну и прекрасно. За сим желаю успехов, — и положил трубку следователь.

Повертел трубку, разглядывая с отчаянием, и Феликс Яковлевич. Нет, не увильнуть ему от будущего, никуда не деться. И, обрывая все нити с вполне благопристойным своим прошлым, со злостью ткнул пальцем он в выключатель настольной лампы, как будто раздавил какое-то мерзкое насекомое. Мягкий, голубоватый свет вспыхнул в кабинете, и сразу же обрушилась за окном ночь. Сел, из стола достал стопку бумаги. Заколебался, выбирая ручку: хотел взять «паркер» — изящную увесистую, но застыдился, кощунством показалось. Любовное, романтическое послание можно было бы писать такой ручкой. Взял простенькую, дешевую, купленную в магазине «канцтовары», созданную, может быть, специально для написания таких вот «пространных признаний», доносов. Что-то было в ней от серенького, наблюдающего гражданина.

Чистым, невспаханным полем лежал перед ним лист бумаги, занес над ним Феликс Яковлевич ручку-соглядатая, однако пусто было в голове, и не складывалось там ни одной фразы. Только выплыл вдруг из тумана памяти улыбающийся, иронический облик профессора Чижа. Чиж смотрел наивным и в то же время всепонимающим взглядом и не было в нем ни упрека, ни укоризны, и впервые почувствовал доцент против учителя своего раздражение. Да что же это в самом-то деле! Он там по Япониям прохлаждается в свое удовольствие, а тут... страдай по его милости! Да имеешь ли ты, уважаемый, такое право! Я не раб твой! Я свободный человек! Я волен поступать так, как подсказывают... обстоятельства! Нет у тебя на меня никаких прав!