Чтение онлайн

— Послушайте! Если вам так безразличен Чиж, даже более того, вреден, по вашим словам, так подпишите показания, что вам стоит? Черт с ним, с Чижом, все равно он никуда не денется, а вам, глядишь, и польза какая-нибудь выйдет, а?

Александр Григорьевич медленно обернулся.

— Вы за кого меня принимаете? Нет уж, кушайте сами. Ничего я подписывать не буду.

И вышел, хлопнув дверью.

Долго еще что-то дребезжало в кабинете от хлопнувшей двери, долго вздрагивали стекла на окнах. «Ну и фрукт! — подумал Виталий Алексеевич. — Как говаривал один великий украинский философ: «Скильки усякого говна на билом свите е!» Хотелось бы все ж-таки знать, что за заявление они там накатали. Хотя... зачем мне?»

Он приоткрыл дверь и пальцем поманил Николая Ивановича. Тот вскочил со скамьи и, завороженно глядя на скрюченный следовательский палец, пошел, как пойманная рыба за леской. Привскочил и Юлий Павлович, но был остановлен остерегающим взглядом. Легкий сквознячок порхнул в коридоре и донес до чутких ноздрей Виталия Алексеевича запашок перегара, и он вскинулся, внимательно вгляделся, пропуская в кабинет, в лицо Николая Ивановича, и как бы ненароком приблизившись, понюхал около него воздух. Шибануло перегаром так, что следователь отпрянул и сморщился. «Попивает, стервец! Это как же он работает хирургом? Зарежет кого-нибудь!»

— Прошу, — тем не менее любезно сказал он, отмечая припухлость век и некую сумасшедшинку во взгляде хирурга. — Что хорошенького скажете, молодой человек? С чем пожаловали?

— Простите! — вскинул головой Николай Иванович. — Это вы мне должны рассказать, зачем я здесь, зачем меня вызвали. Согласно повестке. Я же могу только догадываться.

— Резонно, резонно. Ну и что же подсказывает вам ваш догадливый ум?

— Думаю, вызвали меня в связи с заявлением, так?

— Допустим, — прищурился Виталий Алексеевич, и взгляд прищуренный, направленный как бы вовнутрь себя, оборотил на Николая Ивановича. — А хорошо бы сейчас, — подмигнул он лукаво, — граммчиков сто спирта, а? Головку полечить после вчерашнего. Ведь болит?

Вспыхнул Николай Иванович, забегал виноватыми глазами и, скособочив рот, чтобы отвести в сторону предательский шлейф перегара, промямлил:

— Н-не понимаю... При чем тут... моя голова... И какое вам до нее дело!

— Да ведь я так, по-дружески! Согласитесь: чистого, медицинского, девяносто градусов, а? Можно и разбавить. Уважаете?

— Что вы, ей-богу, привязались! Ну, выпил вчера на дне рождения.

— Спирта?

— Почему именно спирта? Коньяк был, водка...

— Э-э! — махнул рукой Виталий Алексеевич. — Какие нынче коньяки да водки! Жульничество сплошное. А спирт — продукт чистый, согласитесь, благородный.

— Пожалуй, — нехотя согласился Николай Иванович.

— Вот-вот, не мне вас учить. В вашем заведении, небось, возможностей-то поболее моего.

— В каком заведении?

— В кардиохирургическом вашем центре. Уж там-то, наверное, рекой течет?

— Что-то не пойму, о чем вы? Зачем меня сюда вызвали? Вам не с кем больше поговорить на подобные темы?

— Хе-хе, остряк вы, я вижу! Есть с кем поговорить, уверяю вас. И с вами в том числе, — лениво, добродушно проговорил Виталий Алексеевич и вдруг, подавшись вперед, навалившись на стул грудью, вцепился в Николая Ивановича глазами и проговорил быстро: — Спиртом Чиж снабжает?

— Ка-ак?! — изумился Николай Иванович.

Виталий Алексеевич упружисто выскочил из-за стола, подлетел к нему, железными пальцами ухватил подбородок, голову заломил назад, на спинку стула, глазами в самую душу залез.

— Отвечать быстро! Спиртовый бизнес в клинике Чиж организовал?

— Мн-мн-м-мм! — замычал Николай Иванович, вырываясь.

Следователь слегка разжал пальцы.

— Быстро и только правду! Нам все известно! За ложные показания будете привлечены к уголовной ответственности!

Николай Иванович расправил помятую челюсть и с ужасом и возмущением одновременно уставился на следователя.

— Да как вы смеете! Вы...

— Смею, голубчик, смею!.. — Виталий Алексеевич еще потеребил его, поболтал его головой из стороны в сторону, словно взбалтывая ее содержимое, и отпустил. — Смею!

— Вы... чушь несете! Какой бизнес, опомнитесь!

— Говорите, чушь? А вот эта статья вам знакома? — Виталий Алексеевич выхватил из-под бумаг все ту же газетенку, уже изрядно помятую.

— Знакома. Так это клевета, бред!

— Все-то у вас клевета! Все-то у вас бред! По-вашему, людям больше и заниматься нечем, кроме как клеветать на вашего обожаемого профессора! А морфин в его столе — тоже бред? Кому Чиж продавал наркотики?

— Да какие наркотики! Слушайте, ну вы, очнитесь! Это наваждение, честное слово! Не продавал профессор наркотиков, использовали для опытов! Клянусь вам чем угодно! — Николай Иванович умоляюще сложил руки.

— Та-ак, не желаете говорить правду. Что ж, дело ваше, — Виталий Алексеевич перегнулся через стол и надавил едва заметную кнопку. Сам же приблизился к Николаю Ивановичу и вроде бы дружески взяв его за руку, выхватил из заднего кармана брюк наручники, и вмиг обе руки хирурга были крепко и надежно стиснуты нагретым следовательским задом металлом. — Посидишь, посидишь, голубчик, у меня в карцере! — сделал он рукой успокаивающий жест на возмущенные, протестующие потуги. — А то в психушку могу пристроить. По блату. Не хочешь?

Вошли два милиционера, и Виталий Алексеевич небрежно кивнул:

— Увести!

— Я протестую! — Николай Иванович произнес тонким, дрожащим голосом.

— А протестуй, протестуй! Разве у нас протестовать возбраняется?

Милиционеры легко подхватили хирурга под локотки и увели. Так и прошел он, плотно стиснутый с боков, руки в наручниках вытянув перед собой, словно неся нечто драгоценное мимо Юлия Павловича, обратив к нему отчаянный, вопрошающий взгляд. «За что?» — спрашивал этот взгляд. Провели Николая Ивановича по коридорам, спустили по лестнице, вывели на улицу и втиснули в стоявшую у подъезда «Волгу».

Что же мог ответить на его вопрошающий взгляд Юлий Павлович?

Он сидел на деревянной скамейке, вцепившись в нее обеими руками, и с ужасом смотрел, как уводят милиционеры «закованного» Колю Ребусова, и голова его сама собой вдавливалась и вдавливалась в туловище, челюсть отвисла и слегка вывихнулась, ноги же начали дрожать такой неудержимой дрожью, что подошвы выбили на потертом полу легкомысленнейшую чечетку, и пришлось их поднять и держать на весу. Тысячи ужасающих мыслей завертелись в его голове, и все были обрывочны, неокончены — винегрет какой-то из мыслей выплеснулся ему в голову, и в такт этому мысленному винегрету забегали, засуетились выпучившиеся глазки. И уже не трезвая мысль, а животный инстинкт подсказал: сейчас твоя очередь, сейчас и тебя вот так же. Хотя и противоречило это логике — не ведал он за собой никакой вины. Сжался, замер Юлий Павлович на скамейке и суетливые глазки уставил на дверь следовательского кабинета. И застыли в них страх и обожание. Да, в ту минуту обожал он эту канцелярского вида дверь, на которой какие-то негодяи умудрились порезать перочинными ножиками дерматин и написать нецензурные выражения. Обожал как некое божество. И в следующий момент она отворилась, и сам вышел ее хозяин.

— Зайдите!

Юлий Павлович соскользнул со скамейки и нетвердо прошел в кабинет.

Виталий Алексеевич руками развел как бы вслед уведенному Николаю Ивановичу, глазами и телом всем показал: полюбуйтесь, дескать, на такую печальную картину. Головой удрученно покачал и кивнул на стул, с которого только что милиционеры сняли ошалевшего Ребусова.

— Вот видите! — сказал он с болью в голосе и опять помотал головой, даже по кабинету взад-вперед прошелся, словно успокаивая в себе кипение чувств. — А что я могу поделать? — остановился перед Юлием Павловичем и уставился на него. — Что, скажите?