Чтение онлайн

— Так вот, — выпрямился Виталий Алексеевич, — у нас есть сведения, что картина эта — плата за сделанную вами операцию, иными словами, взятка.

— Что-что-что?! — Всеволод Петрович весь вывернулся из себя от изумления. — Взятка? Да вы подумали, прежде чем... ляпнуть такую глупость?

— Подумали, уважаемый профессор, подумали! Не подумав, мы здесь ничего не... ляпаем, как вы остроумно изволили заметить. Ничего! — Виталий Алексеевич прихлопнул ладонью по столу, подчеркивая таким образом непогрешимость творящихся в этих стенах дел. Особо на картину он и не рассчитывал и пустил ее так, скорее для затравки. — Более того, у нас имеются сведения, что взятки за операции вы берете не только картинами, и следствие в этом направлении работает.

— Где! Какие взятки! — в отчаянии всплеснул руками профессор.

— Следствие в этом направлении работает! — возвысил голос Виталий Алексеевич, и в голосе его потонул, увял этот всплеск отчаяния. — Работает! И мой вам совет, если хотите, дружеский, — во всем признаться сразу, не откладывая, потому что признаваться все равно придется. Рано или поздно. Лучше рано. Оформим явку с повинной, и отделаетесь вы пустяками. Ну? Договорились?

— Нет, это какой-то кошмар! Я не могу поверить, что все это происходит в действительности!

— А вы ущипните себя, профессор! Значит, отказываетесь от добровольного признания? Та-ак! А ведь это в ваших интересах. Следствие по вашему делу почти закончено, и, честно говоря, я вам не завидую. Вскрылись такие факты, по сравнению с которыми взятки за операции — весенние цветочки. Там, — Виталий Алексеевич безнадежно махнул рукой, — черт-те на что тянет! Не исключена, между прочим, и высшая мера.

Несколько секунд Всеволод Петрович не мог вымолвить ни слова — слова не складывались в голове, вместо них рождались уродцы без имени, без числа и без падежа. Страх, нагло поселившийся в нем и творивший с ним все эти сутки черт знает какие немыслимые вещи, обнаглел и превратился в ужас, и ужас этот пролился сейчас из глаз его на следователя.

— Это..., — выдавил он наконец, — на вашем языке... расстрел?

Виталий Алексеевич коротко развел над столом руками и подбородком как бы клюнул вперед, подтверждая: да, он самый, расстрел.

— Нет, я, конечно, не утверждаю, не запугиваю. Все решает суд, но долгом своим считаю поставить вас в известность об истинном положении дел, — отеческие, сочувственные нотки появились в голосе его, да и во взгляде тоже.

— Но... какие же факты! — сжался еще более на стуле Всеволод Петрович. — Ведь я ни в чем не виноват!

Следователь дернулся, вмиг слетело с него отеческое сочувствие и написалась на лице легкая досада.

— Не виноваты? — жестко усмехнулся он. — Ну тогда встаньте и идите. Вот встаньте сейчас и идите!

— Куда? — растерялся профессор.

— А куда хотите! Вот дверь, идите!

— Но... я же арестован!

— Во-о! — следователь поднял вверх указательный палец, — Встать и уйти вы не можете, потому что не свободны от чувства вины. Государство вас арестовало, и вы внутренне уже с этим согласились и примирились. Только почему-то продолжаете лгать и запираться. Не советую!

Всеволод Петрович всей грудью, со всхлипом вдохнул вдруг нехватившего его легким и сердцу воздуха, хотел ответить, но тут смешалось все в его голове, черные с огненным подбоем круги поплыли перед глазами, и он как бы провалился — провалился в прошлое и с недоумением на него воззрился: где же, в чем вина? Пролетели перед взором его миллионы убитых государством людей, тысячи посаженных за решетку поэтов, писателей, художников, и он пожал плечами: где? когда? Может быть, жил и не заметил, как произошла деформация, в один ужасный день могучая и властная рука правителя перемешала в России все понятия, как фишки домино — понятия добра и зла, подлости и благородства, ума и глупости, геройства и трусости, вранья и правды, законности и беззакония, и когда решили их расставить по местам, то перепуталось все, стало наоборот, и тычутся сейчас люди в неведении, где что — не понимают. Преступники стали героями, а невинные преступниками.

— Добрый человек! — взмолился он. — Объясните же, в чем моя вина! Я всегда старался делать для людей только добрые дела! И никогда не брал взяток! Это поклеп!

— Я десять лет работаю в следственных органах, — покачал головой Виталий Алексеевич, — всякого повидал, и ни разу еще, ни один преступник не сказал о себе прямо: я виновен. Живет, понимаете ли, человек, считает себя честным, благородным. Но вот там ему легкий гешефтик подвернулся, там плохо лежало, там шахер-махер... и пошло-поехало! И уж не разбирает, где свое, где государственное — все в одну кучу валит. И продолжает считать себя честным человеком. Картина известная, — произнеся последние слова, он как бы ненароком выдвинул ящик стола, выхватил оттуда и бухнул на стол толстый альбом, и крякнул под тяжестью альбома канцелярский тонконогий стол. — Узнаете?

— Моя коллекция!

— Ваша, ваша. Значит, и вы, многоуважаемый профессор, не лишены некоторых страстишек? Несмотря на крайнюю, как вы утверждаете, занятость?

— Нумизматикой я занимаюсь с детства.

— Ага, значит, такая картинка вырисовывается: покойная супруга ваша страстно обожала дорогую, редкую мебель, вы страстно обожаете старинные монеты. Не много ли страстей на одну советскую семью?

— Что же здесь криминального?

— Один мой знакомый тоже собирал коллекцию, пристрастие, видите ли, имел к драгоценным камням. Теперь он — ту-ту! — далеко поехал. И надолго. А вы, профессор, и бумажные деньги собираете? Доллары там, фунты стерлингов разные? А может, и золотые царские червонцы? — полон был иронии Виталий Алексеевич, казалось, пухнет он от иронии, как от дрожжей тесто.

— При чем здесь это? Что такое вы хотите мне еще инкриминировать? — тихо и устало сказал Всеволод Петрович.

— При том, — сразу опал и стал плоским и жестким Виталий Алексеевич, — что скупка и продажа золотых и серебряных монет, будь то старинных или современных, расцениваются как валютные операции. Вы этого не знали?

— Не знал..., — совсем потерялся профессор.

— Ну конечно! Куда как удобно: ничего не знаю, ничего не ведаю. Только и мы здесь не лыком шиты, повидали всякого. Не вы первый. К тому же незнание закона не освобождает от наказания. Так что напрасно вы юлите и изворачиваетесь.

— Но я действительно не знал! Впервые слышу!

— Ну да. Вы и о том, что спирт является алкоголем, а морфин наркотиком тоже впервые слышите, не так ли? — бросал слова как камни Виталий Алексеевич. — Неведомо вам и то, что сбыт наркотиков есть тягчайшее уголовное преступление, — он из того же ящика стола бережно выставил баночку с порошком и с сожалением, как на раздавленного червяка, посмотрел на профессора. — Ваша?

— Моя. Но я ничего не понимаю, что вы говорите.

— Что ж тут понимать. Обвиняетесь вы также в воровстве и сбыте наркотиков, в спекуляции спиртом.

Всеволод Петрович жалобно посмотрел на следователя.

— Этого не может быть.

— Это есть, уважаемый! Есть! Это доказано следствием и вы не отвертитесь!

— Не может никакое следствие доказать такую нелепость, вы лжете. Морфин мной употреблялся для опытов с животными, это подтвердит каждый.

— Кто? — быстро спросил Виталий Алексеевич.

— Все мои коллеги, все, кто работает со мной в кардиоцентре...

— Ученики?

— Ученики! — почувствовав иронию в голосе следователя, с некоторым вызовом ответил Всеволод Петрович.