Чтение онлайн

В начале своего сообщения я уже упоминала о легенде Корчака. Теперь хотелось бы подчеркнуть, что новые документы позволяют более всесторонне и глубоко исследовать последние годы его жизни, максимально приблизиться к правде тех лет. Но уже сегодня можно с научной достоверностью подтвердить легенду Корчака. Отныне мы располагаем материалами, свидетельствующими о практической деятельности Корчака на благо ребенка — перед лицом полной неопределенности, неуверенности в будущем, постоянной угрозы смерти, даже если мысль о полном истреблении народа еще не осознавалась. Корчак сделал выбор задолго до августа 1942 г. и был верен своему выбору до конца, верен действенно.

В заключение еще несколько слов о насущной научной задаче. Наряду с исследованием последнего периода жизни Корчака представляется важным и другое направление работы. Корчак писал: «…В моей жизни это уже четвертая война и третья революция. /…/ Одних война формирует и закаляет, других озлобляет, оглупляет и развращает» (письмо к неизвестному адресату, от 23.3.1942 г.). Он не раз вспоминал и 1917 г., когда работал под Киевом в детских приютах. 1905, 1914–1918 гг. — это важная часть биографии Корчака — не случайно они оживали в его памяти в дни второй мировой войны. Опыт этих тяжелых лет и, прежде всего, работы с бездомными детьми на Украине, в неимоверно трудных условиях, несомненно пригодились Корчаку в гетто. Об этом раннем этапе жизни автора «Как любить ребенка» мы знаем совсем немного. Его исследование может быть предпринято лишь в сотрудничестве с историками, архивистами Украины и России. Найденные материалы периода гетто еще раз убеждают, в том, сколь важный результат могут дать исследования источников, и мы что в будущем принесут свои плоды и совместные поиски.

Пер. с польского О. Медведевой

Уже полстолетия имя Януша Корчака ставится рядом со словом «легенда».

При этом под легендой обыкновенно подразумевают повествование о том, как Корчак отказался покинуть своих воспитанников из еврейского Дома сирот ради того, чтобы спастись в одиночку, как он прошел с ними последний путь вплоть до трагической гибели в августе 1942 г. в лагере массового уничтожения в Треблинке.

Рассказ этот известен в десятках версий. Одни, сообщенные очевидцами событий, перенёсшими оккупацию, гетто, концентрационные лагеря, — документальны. От легенды, для которой характерен элемент фантастического, чудесного, в этих версиях сохранилась лишь возвышенная интонация — их можно было бы назвать мифологизированным историческим преданием: «Это не было шествие людей, которых вот-вот погрузят в вагоны. Это был организованный безмолвный протест против бандитизма! Не обычная, сбившаяся в кучу людская масса, которую, как скот, ведут на бойню, а марш, прежде не виданный. Детей построили четверками. Во главе колонны шел Корчак. Взгляд его был устремлен в небо. Двоих детей он держал за руки — они и возглавляли шествие. /…/ Впервые евреи из гетто шли на смерть с достоинством, презрительно глядя на варваров. Этот взгляд словно предрекал: придут те, кто отмстит за причиненное зло. Даже полицаи стояли вытянувшись по струнке и отдавали честь. А немцы, увидев Корчака, спрашивали: «Кто этот человек?»

Наряду с документальными существуют версии, в которых правда совмещается с вымыслом. Свидетельства современников взяты в них за основу, но отдельные эпизоды, диалоги, реплики сочинены, приписаны Корчаку.

Вот одна из таких версий: «Колонка двигалась на Умшлагплатц (площадь у маленькой железнодорожной станции в Варшаве, откуда отходили поезда в Треблинку. — O.М.). Оказавшись поблизости от еврейского кладбища, Корчак сказал сопровождавшему колонну немцу: «Почему бы не закончить наш поход здесь? Сэкономили бы время…»

Аналогичные рассказы, с большей или меньшей долей вымысла, более или менее правдоподобные, бытуют как в устной, так и в письменной традиции, постоянно встречаются и в квазидокументальных, и в откровенно беллетризованных биографиях Корчака — а о нем написаны повести и поэмы, драмы и киносценарии — на польском, на иврите, на русском, многих других языках2.

Примечательно, что при всем различии трактовок, обусловленных национальной и поколенческой оптикой авторов, масштабом их таланта, жанровой установкой, жизнеописание Корчака почти всегда начинают с конца. Его жизнь изображается в том или ином ракурсе, но его судьба — в одном-единственном: в ореоле легенды. Так — в «воспоминаниях и заметках о жизни и смерти Януша Корчака» одного из первых его биографов Х.Морткович-Ольчаковой, и — в определенной степе-ни — в биографической повести «Живая связь» хорошо знавшего Корчака И.Неверли, и в очерке М.Яворского, и в монографии американки Б.Лифтон «Король детей», и в недавно вышедшей первой в России книге о Корчаке — «книге для учителя» — В.Кочнова… 3

А далее — как бы вопреки логике — последующие события начинают оказывать влияние на предшествующие. Смерть отражаемым светом освещает всю жизнь Корчака, которую прочитывают сквозь призму его последнего поступка. Противоречивая личность Корчака превращается в символ — героизма, самопожертвования, мученичества. Символ же говорит сам за себя. Он не нуждается в «подпорках», определениях, уточнениях. Заметим, известный фильм А.Вайды назван просто «Корчак» — без какой бы то ни было расшифровки заключенного в слове смысла, даже без указания на его значение как имени собственного (для чего достаточно было озаглавить его, например, «Повесть о Корчаке»).

Символ привлекателен своей лаконичностью, емкостью, броскостью. Но иной раз он может и упрощать.

Исследователи не раз обращали внимание на то, что личность Корчака сложнее символа. Они убедительно показали, что героический финал был подготовлен всей его жизнью, и легенда, таким образом, является продолжением действительности.

Мы оставляем в стороне вопрос о соотношении в легенде Корчака фиктивного и реального. Есть данность: случившееся наяву обрело мифологическое измерение, оформилось в массовом сознании как миф. Не желая входить в противостояние с традицией, с одной стороны, и учитывая «пограничность» жанра повествования о Корчаке — с другой, мы намеренно употребляем здесь термины «легенда», «миф», «предание» как взаимозаменяемые. Пренебрегая весьма существенным историческими и жанровыми различиями, мы подчеркиваем их общие свойства как производных мифопоэтического сознания. Каждый из этих жанров является специфической конструкцией, в которой не расчленяются возможное и невозможное, а вымышленное и фантастическое воспринимается как достоверное. Миф Корчака живет самостоятельной жизнью и не нуждается в подтверждении. Впрочем, никакие опровергающие его факты (даже если бы они вдруг обнаружились) уже не способны его отменить. Реальность стала мифом — миф стал реальностью. Легенда Корчака выдвигает и иные вопросы:

— Каковы ее структурообразующие признаки?

— Каковы ее истоки?

Оговоримся, что нас интересует не достаточно изученная проблема обусловленности последнего решения Корчака всей его жизнью, а проблема мотивированности самого факта возникновения легенды. Ведь в годы войны было совершено немало мужественных поступков, однако легенд о героизме и мужестве — единицы.

Суть мирской истории Корчака передают скупые строки документальных свидетельств: «Корчаку не раз предлагали убежище на арийской стороне. /…/ Он мог выйти из гетто в любой момент». И в последнюю минуту «немцы были склонны освободить его, но не согласились освободить детей».

Корчак, однако, проявляет последовательность и делом подтверждает то, чему был верен и что проповедовал всю жизнь: преданность ребенку. Он находит в себе силы защищать свои убеждения, исполнить их перед лицом выбора: жить или умереть. Здесь и начинается сакрализация мирской истории. Она обрастает вымышленными деталями, мифологизируется.

Одна из версий легенды гласит: немецкий солдат, посланный к Корчаку с приказом готовить детский дом к депортации, сам был сиротой, и ранее, живя в юности в Польше, знал Корчака; немцы рассчитывали, что с его помощью операция пройдет спокойнее. Так и случилось. Солдат приказ выполнил. Дом сирот был доставлен на Умшлагплатц. Но на следующий день солдата нашли мертвым — он покончил с собой. Другая легенда: когда колонна прибыла на Умшлагплатц, комендант узнал, что Корчак — писатель, автор любимых детворой книжек, и предложил ему остаться — разумеется, без детей. В ответ Корчак захлопнул за собой дверь вагона.

Еще рассказывают: перед отправкой поезда немцы решили помиловать Корчака, стали разыскивать его в толпе. Но найти его не удалось. Может, Корчак делал вид, что не слышит, как его окликают? Так или иначе, он вместе с детьми поднялся в вагон.

Говорили также, что перед самой погрузкой в вагон, офицер отвел Корчака в сторону и предложил ему остаться в гетто — ведь он был уважаемым, известным человеком и до поры мог быть немцам полезным. Но Корчак решительно отказался.

И еще: был якобы приказ освободить Корчака, но приказ запоздал — поезд уже отошел от станции.