Чтение онлайн

Очевидно, что это повествование укладывается в самое общее представление о легенде (жанровый канон которой, впрочем, зыбок), хотя весьма существенный ее элемент — чудесное — в большинстве версий отсутствует. Расположенное между историческим описанием и мифом повествование о Корчаке относится к реально существовавшему лицу — и событию, имевшему место в действительности, но к человеку незаурядному и событию особенному.

И с формально-жанровой точки зрения этот рассказ — легенда: он возник стихийно, не имеет автора (позднейшие авторские варианты стилизованы под анонимные). Он отвечает жанровым принципам легенды и с точки зрения читательской (слушательской) рецепции: его принимают на веру, не докапываясь, как было на самом деле.

Наконец, рассказ о Корчаке соответствует и параметрам «легендарного» типа повествования. Это — рассказ очевидца или переданный тем, кто услышал его от очевидца. В этом смысле не случаен факт, на который обращает внимание Х.Морткович-Ольчакова: «Очень многие из находившихся в то время в гетто, утверждали, что собственными глазами видели Корчака во главе колонны детей, следующей на Умшлагплатц».

Удовлетворяет легенда Корчака и целому ряду других жанровых требований, так называемых директив. В ее основе лежит единственный эпизод из жизни героя — его предсмертный час. Здесь налицо директива тенденциозного отбора материала. Дом сирот был депортирован, Корчак с детьми совершил путь до станции, немцы обратили внимание на его необычную фигуру — все это документированные факты. Однако у нас нет убедительных свидетельств того, что немцы предлагали ему остаться — здесь «работает» директива ограниченной истинности и невозможности полной верификации. Легенде свойственна гиперболизация: немецкий солдат, препровождавший Корча-ка с детьми на станцию, мог в те минуты прозреть, мог быть потрясен мужеством воспитателя, но могло ли это стать причиной его самоубийства? Легенда всегда заключает в себе правдоподобный вымысел: если немцы разыскивали Корчака на платформе, то в суете и неразберихе погрузки они действительно могли его не найти.

Но наиболее ярко жанровые признаки легенды Корчака проявляются в версии, максимально отдаленной от реальности, трансформированной в духе чудесного мифа. Согласно этой версии, Корчак и дети оказались в последнем вагоне поезда. Вагон неожиданно отцепился от состава, а немцы этого не заметили. Корчак и воспитанники чудесным образом спаслись.

Итак, чрезвычайная, невероятная история, которая происходит не за тридевять земель и не в бесконечно далеком, утратившем реальные очертания прошлом, а здесь и сейчас. «Легенда родилась ранним утром 5 августа 1942 года. Она росла стремительно и буквально за несколько часов облетела улицы Варшавского гетто», — сообщает современник. Эта непосредственная привязанность к определенной истории, личности, моменту, месту определяет характер легенды Корчака: постоянную оглядку на действительность, с одной стороны, и самодостаточность действующих в ней жанровых законов — с другой.

Рассказ о Корчаке как миф конституирует в первую очередь образ главного героя. Как обычно в мифе, он строится но некоторой «облегченной» формуле. В данном случае конкретизируется схема: мужество — стойкость — достоинство. От всех прочих качеств герой «освобожден» — они не существенны, не обнаружены. Вместе с тем, как уже было сказано, легенда о Корчаке — современная легенда, и она не может не считаться с реальностью. Образ Корчака далек от типичного мифического: персонаж героического мифа, он не обладает ни атлетическим сложением, ни физической силой, ни богатырской удалью. Этот усталый, изможденный, едва волочащий ноги человек — из жизни, а не из мифа. Его «негероичность» не затушевывается, а подчеркивается: старый, слабый, больной, невысокий и т. п. Не физической силой, а сверхъестественно сильным духом подтверждает он свой мифологический статус. В легенде Корчака обычная для этого жанра завязка — случается беда; обычная кульминация — решающая схватка героя с противником. Но учитывая реальность, легенда не сводит их в рукопашном бою. Корчак побеждает не силой оружия, а нравственной силой: он выполняет невыполнимое, противостоит многоголовому дракону, фашистской машине уничтожения. Мощь Корчака — в его колоссальном авторитете, его власть над людьми — беспредельна, аномальна. Во всех без исключения рассказах о Корчаке акцентируется его способность влиять на события, вселять в души и взрослых и детей веру в торжество добра. Для многих из тех, кто оказывался рядом с ним, мир существовал таким, каким его видел Корчак. Сам Старый Доктор не склонен преувеличивать свои возможности: «Я — врач, педагог, кто угодно — только не чудотворец», — говорит он своей соратнице Стефании Вильчиньской. Однако она настаивает: «Пока ты им (детям. — О.М.) говоришь, что мир не таков (т. е. не является вместилищем зла. — О.М.) — он и в самом деле не таков!»; «Пока ты /…/ не велишь им умереть, они не умрут»11.

Корчак в легенде — это человек, способный предотвращать зло, а в единоборстве с ним оставаться невредимым. Потому-то мальчик Шлома, вернувшийся в Дом сирот вскоре после того, как тот опустел, не может поверить, что на сей раз Доктор не сумел отвести беду: «Они не могли забрать Доктора… Они его не забрали! В сущности, это есть вербальный аналог идеи чудесного спасения Корчака из отцепившегося вагона.

В легенде Корчака ничто не подчинено норме, все — сверх меры: и бесстрашие, сила отрицания зла, которое по своему масштабу здесь (как и в действительности) также выше всяких человеческих представлений, и «положительная» мощь героя — его безмерное чувство свободы.

«В этом марше есть свобода и нет страха», — пишет о последнем шествии Корчака, схватывая самую суть проблемы, А.Холланд.

С проблемой свободы, в данном случае свободного выбора между жизнью и смертью, связана в первую очередь мифологизация Корчака.

Присмотримся к ней внимательно.

С точки зрения нормальной логики, решение Корчака принять смерть вместе с детьми — неразумно, бессмысленно. В мифе, однако, оно обретает высший смысл. Ибо в мифе своя целесообразность, которая зиждется не на здравом смысле, а на идеале, на чистой, абсолютной идее. Это тонко подмечено в следующем размышлении о Корчаке: «Предать детей и отпустить их умирать одних — это значило бы как-то уступить злодейству, в чем-то согласиться с ним, своим р а з у м н ы м (разрядка моя. — О.М.) решением как-то его подтвердить /…/ Корчак, оказавшись в бесчеловечной ситуации, выбрал свое правильное решение из ощущений почти музыкальных, во всяком случае не имеющих ничего общего с разумом, из чуткости, которую хочется назвать эстетической, настолько она далека от обычных соображений. И то, что ему удалось не сфальшивить, показывает возможность осуществления замысла в целом, реализуемость некоего плана, который нам дано ощущать в себе в виде религиозного или эстетического идеала. Я очень хорошо представляю, как он был опечален тем, что судьба его решилась именно так, как мысль его лихорадочно искала выхода, мучительно придумывал он детским судьбам и своему подвигу какое-нибудь оправдание, ц е л е с о о б р а з н о с т ь (разрядка моя. — О.М.) и как мысль о собственном предательстве, высказанная врагами, вызвала у него только злость без оттенка соблазна. Думаю, что никакого искушения здесь не было»14.

Есть в легенде Корчака и другие мифологические «наслоения». Так, он знает свою судьбу, но не предотвращает ее. И его выбор смерти, по существу, мнимый выбор. Как в мифе, свобода здесь вступает в коллизию с Необходимостью (судьбой, богами). «Все предрешено, а действия героя развиваются так, как если бы ничего не было предрешено»15. Да, Корчаку предначертано погибнуть, но он сам постановляет умереть. Мятежник, нарушающий волю судьбы, диктуя свою волю, гибнет, и его свобода — ни что иное, как само героическое усилие — независимо от исхода.

Собственно, эта «мифологическая» позиция и отличает Корчака от миллионов других людей, разделивших его участь, а ведь среди них — подчеркнём это еще раз — были борцы и герои.

Все названные мифологические детерминанты превращают замечательную саму по себе житейскую историю о конкретном человеке в конкретных обстоятельствах — в легенду, предельно обобщенное, универсальное, архетипическое повествование, чья значимость абсолютна. Там же, где архетип, изображаемое подымается из мира единократного и преходящего в сферу вечного, личная судьба возвышается до всечеловеческой17.

Мифологический герой не может существовать в бытовом, будничном, реальном пространстве и времени.

Время и пространство в легенде Корчака — нераздельны. Это характерно для мифопоэтического мышления. «В литературно-художественном хронотопе имеет место слияние пространственных и временных примет в осмысленном и конкретном целом. /…/ Хронотоп… имеет существенное жанровое значение. /…/ Жанр и жанровые разновидности определяются именно хронотопом»18 — писал М.Бахтин.

В самом деле, пространство и время в легенде Корчака замкнуты, закрыты, как бы бесперспективны — из времени оккупаци и геноцида, из пространства гетто выход был только в смерть. Как мы увидим дальше, пространство и время связаны здесь с понятием рубежности.

В легенде Корчака пространство и время действия конкретны. В отличие от мифического, сказочного «в некотором царстве, в некотором государстве» здесь — Варшава, гетто, улицы, названия которых мы знаем: Скользкая и Сосновая, Твердая и Железная, Новолипки и Кармелитская, Заменхоффа и Ставки, Умшлагплатц; в противовес мифическому абстрактному, не уточненному времени здесь — раннее утро 5 августа 1942 г. и тем не менее, эта предельная конкретность несомненно несет на себе печать мифа.

Время, исторически определенное, но завершенное, оно не имеет продолжения, оно остановилось, прекратилось. Вслед за «сегодня» не наступит «завтра». Вслед за «сегодня» — лишь умирание, смерть, небытие.

Вторая мировая война, трагический период для всех вовлеченных в нее народов, ни для одного из них, сколь тяжелыми ни были жертвы, не означала конца времени. И лишь для евреев оно было — должно было стать — последним (такова была цель «окончательного решения еврейского вопроса»). Не случайно в еврейской традиции эта эпоха называется Катастрофой, Шоа. В войне евреи как этническая общность все-таки уцелели, но война стала границей «правремени» и времени исторического. Послевоенное время — это не длящееся довоенное. То, прерванное, не имеет связи с настоящим. И настоящее не может пройти по следам прошлого, ибо даже следы его превращены в дым и пепел крематориев.